Новости разных литсеминаров

01.06.2011

Пресс-релиз третьего романного семинара под руководством Г.Л. Олди и А. Валентинова «Партенит-2011»

Литературный семинар под руководством известных писателей-фантастов Генри Лайона Олди и Андрея Валентинова состоялся в пгт. Партенит (АРК Крым) с 12 по 19 мая 2011 г. под эгидой общественной организации «Созвездие Аю-Даг».

04.09.2010

Общественная организация «Созвездие Аю-Даг»

ОБЪЯВЛЯЕТ

что с 12 по 19 мая 2011 г. в пгт. Партенит (АР Крым) состоится третий литературный (романный) семинар под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА «Партенит-2011». Полная информация по адресу: Сайт Крымского Фестиваля Фантастики «Созвездие Аю-Даг»

31.07.2010

На сайте litseminar.ru сформирована основа базы литературных семинаров. Вскоре здесь можно будет получить подробную информацию о постоянно действующих семинарах, а также узнать о семинарах прошлых лет.

Архив новостей литсеминаров
Рейтинг@Mail.ru

Новости литсеминара Егоровой и Байтерякова

Ближайший литсеминар

Пока дата следующего заседания неизвестна

Участники и произведения

    Программа обсуждения

    1. Идея (как основная мысль рассказа), тема, жанровый и культурный контекст
    2. Персонажи, их взаимодействие в сюжете
    3. Конфликт, сюжет, фабула
    4. Детали, фантастический элемент, стилистика, ляпы и прочие подробности

    За новостями следите в сообществе litseminar. С материалами можно ознакомиться на странице заседания.


    Предыдущий литсеминар

    Состоялся 18 марта 2012 года в Москве.

    Участники и произведения

    Отчеты и другие материалы выложены на странице заседания.

    Информация по проекту

    14.08.2011

    13 августа прошло 19 заседание нашего литсеминара. На улице стояла жара, но еще более жаркими были обсуждения. Новые участники оказались серьезными и интересными писателями, а ветераны, как обычно, докапывались до системных особенностей творчества и делали далеко идущие выводы.
    С материалами семинара можно ознакомиться на сайте.
    Следующий литсеминар планируется провести на Звездном мосту. Запись мы будем вести в жж litseminar, так что следите за новостями.

    25.05.2011

    Состоялся 17 мая 2011 года в Партените, в рамках романного семинара Г.Л. Олди и А. Валентинова. Это был самый крупный семинар — обсуждалось 14 рассказов, заседание проходило весь день.
    Кроме семинара мы сделали доклад о девяти психотипах сценаристики — «исправленный и дополненный».
    Еще один итог семинара: по рекомендации руководителей семинара Наталья Егорова стала кандидатом в члены Союза Писателей.

    05.03.2011

    18-й литсеминар планируется провести в мае 2011 года в Партените, в рамках романного семинара под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА .
    Ведется набор участников.

    26.02.2011

    17-й литсеминар состоялся 26 февраля 2011 года в Москве.
    Участвовали: Сергей Сизарев, Ольга Дорофеева, Наталья Витько, Светлана Таскаева.
    Ведущие семинар Егорова и Байтеряков прочитали лекцию о 9 типах героев в сценаристике и проиллюстрировали ее разбором рассказов участников, а также рассказали как они использовали типизацию при разработке своего рассказа: «Вкалывают роботы, счастлив человек».
    Материалы 17-го литсеминара выложены здесь.

    20.10.2010

    16-й литсеминар состоялся 20 ноября 2010 года в Москве.
    Список участников: Сергей Сизарев, Сергей Буланов, Дэн Шорин, Анна Донна.
    Ведущие Егорова и Байтеряков рассказывали о расстановке «крючков» в остросюжетном произведении на примере своего рассказа «Паникерша» (этот рассказ разбирался и на 15-м семинаре, но в учебных целях решено повторить обсуждение).
    Материалы 16-го литсеминара выкладываются здесь.

    Архив новостей проекта «Литсеминар»

    Бродячий пес

    (Рассказ; литсеминар №19)

    Уже третий день мне хотелось есть и не хотелось идти на улицу. Погода стояла премерзкая. С одной стороны, это было хорошо — жандармы не слишком любят гулять под проливным дождем. С другой стороны, под дождем и самому бродить приятного мало. Можно и простуду подцепить, но это ерунда, а вот в прошлый раз так радикулит скрючил, что я неделю разогнуться не мог. Спасибо Толяну, не дал с голоду помереть. Да только теперь нет уж Толяна...

    Живот разразился очередной тирадой — он явно отдавал свой голос в пользу выхода на улицу. Я вздохнул, надел на старую рубашку свитер, поверх него — плащ. Придирчиво осмотрел себя в старом — почти как я сам — зеркале. Эх, боюсь, никого мой вид в заблуждение не введет, а уж жандармов тем более — у них глаз наметанный, они таких, как я, за версту чуют. Ну да ладно, деваться-то некуда.

    Главное — ярлык не забыть. Без ярлыка точно загремишь на пятнадцать суток, а так еще можно поторговаться.

    Ярлыков у меня было несколько. Все — просроченные, все — доставшиеся от друзей, или друзей друзей. Один — о, это была великая удача! — я нашел, когда копался в урне возле жандармерии. Синий, почти совсем новенький, с золотыми цифрами. Наверняка анулированный уже, но я оставил его у себя — ярлыков много не бывает, а уж новенький жандармский... Эх, он мог бы спасти меня от многих проблем, если бы у меня была одежда под стать. Но в этом плаще, увы, я совсем не похож на жандарма.

    Что-то я заболтался, а ведь уже почти стемнело.

    Я перебрал ярлыки. Голубой и белый, с красным крестом. Медицина. Его я, наверное, мог бы надеть по праву, но не хотел — стоит один раз попасться, чтобы навсегда лишиться и ярлыка, и остатков гордости за профессию.

    Желтый. Банковские конторы. На банкира я точно не тяну. Даже не помню, откуда он у меня...

    Зеленый с алым. Творчество. Именно его я ношу постоянно, творческие работники порой совершенно неотличимы от асоциальных элементов. Правда, это ненадолго — стоит залезть в первую же урну, как всем становится ясно, что никакой ты не творец. Даже если можешь — не имеешь права.

    Эх, нет у меня серо-коричневого ярлычка дворников и ремонтных бригад... Вот в таком, при моей внешности и одежде, самое было бы оно! Но чего нет, того нет, увы.

    Ярлыков у меня было около десятка, но ни один не подходил для моей цели, поэтому я вытянул наугад. Сиреневый. Наука. Ну что ж, неплохо. Буду копаться в помойках, как академик.

    Я приколол на плечо сиреневый прямоугольник с темно-вишневым номером на нем и вышел на улицу, в холод, навстрчу протяжному собачьему вою.

    Мрачная ночь сразу поймала меня в душные, сырые объятия, будто окутала облаками. Мелкая дождевая пыль запорошила глаза. Да, пожалуй, сегодня мой улов будет небогат...

    Сначала к супермаркету, туда, где разгружают машины. Там — счастливое для нас место. Помню, с год назад Толян раздобыл где-то заветный ярлычок и мы по очереди целую неделю работали грузчиками — до первой проверки. Затем Толян попался. Жандармы быстренько похлопотали о его отпуске в жандармерии, но зато потом мы почти полгода пировали на том, что удавалось найти в магазине: сушеный на сухари хлеб, копченая колбаса, почти свежие фрукты и самое главное наше сокровище — ящик пива.

    О, вот это было время!

    Я привычно заглянул в мусорный бак. Орудуя взятой из дома кочергой, вытаскивал на тусклый свет далекого фонаря коробки, пакеты, свертки... Авось выбросит кто подгнившее яблоко или недоеденную лепешку, которой побрезговали собаки.

    Нет, определенно, сегодня не мой день! Я обошел еще несколько помоек. Прихватило сердце, и я устроился на лавочке, ровно напротив небольшого ресторанчика. Раньше тут жила Марфа, одно время содержала ночлежку для асоциалов. Золотой души была женщина! А как восхитительно готовила!

    Потом ужесточили законы. Марфа пыталась на них наплевать, но жандармы быстренько наставили ее на путь истинный — больше я ее не видел. А сейчас здесь итальянская кухня, и такого, как я, не пустят и на порог. И правильно сделают — меня вообще, собственно говоря, нет. Я — атавизм нашего общества, неучтенный элемент. Безъярлычник.

    К концу ночи я немного успокоил бурчание в животе — нарвал в саду яблок с деревьев. Маловато, конечно, но хоть что-то. Домой возвращался на рассвете, уставший и продрогший. Попались бы мне жандармы — я бы, наверное, только обрадовался бы. В жандармерии хотя бы накормят. Потом вышлют, правда, а денег нет, и как вернуться — непонятно. А здесь у меня дом, пусть и с дырявой крышей и без печки, да и привык я уже, почти шесть десятков лет на одном месте... Немного совсем осталось, перетерплю.

    Вот и мое жилище — на окраине, несколько полуразрушенных хибар и одна старая пятиэтажка. Асоциальный квартал. Здесь доживают свой век те, кто по тем или иным причинам пошел против системы. Вернее, доживали, потому что с тех пор, как ужесточили законы, их — то есть нас — отправляют далеко за пределы города. Квартал давно снесли бы, но денег нет, так говорят, по крайней мере, умные люди с желтыми ярлыками. И слава богу, что у желтых ярлыков нет денег — а то мне стало бы негде жить.

    Чужих здесь быть не может. Здесь живу я, жил Толян, живет еще несколько таких же дряхлых пней. Здесь живет множество бродячих псов — они кастрированные, потому спокойные, лают редко, дохнут тихо. Здесь иногда бродят жандармы, прочесывают наши трущобы, вылавливая нас, но, по большому счету, никому мы не нужны — все равно помрем скоро. Мы — те же бродячие псы. С нами даже проще — мы не можем объединиться в стаю. Я думаю, только поэтому нас пока не кастрировали тоже.

    У нас, как и у собак, есть чутье. Без чутья не выжить. Найти еду, заранее почувствовать облаву жандармов, распознать в сумерках, кто идет — враг или свой брат-асоциал — на все чутье нужно.

    Вот и сейчас, подходя к дому, я почуял чье-то присутствие. Остановился, прислушиваясь. До меня донесся самый странный звук, какой я только мог услышать в наших местах — тихий плач.

    Первое, что я увидел — это торчащие голые коленки и босые ступни. Их обнимали две руки, тоже голые, а сверху на эту композицию падали спутанные русые волосы. Рядом на мокром крыльце стояла холщовая сумка.

    — Эй! — тихонько позвал я.

    Девушка подняла голову. Заплаканные глаза, челка, совсем детское испуганное личико. Что же ты здесь делаешь, милая?

    Вопроса я, однако, не задал. Я не сумел совладать с собой и посмотрел на сумку. Она была такая большая, и такая набитая... А я уже почти четверо суток не ел.

    — Вы ведь — Виктор Леонидыч, да? — спросила она, поспешно поднимаясь.

    — Он самый, — ответил я и от удивления перевел взгляд с сумки на нее саму.

    Первое, что я отметил — это, конечно, ярлык. Вернее, его отсутствие. Ярлыка не было на плече, где ему полагается быть. Не было ни на груди, ни на сумке, ни в руках — его не было вообще! Это становилось интересным. Уже с искренним любопытством я принялся разглядывать гостью.

    Молодая, очень молодая — лет двадцать от силы. Красивая, нельзя не признать. Был бы помоложе... Фигуристая — не тощая, как было модно во времена моей молодости, но не безобразно распущенная, как это стало актуально сразу после введения ярлыков. Платье, легкое не по погоде, позволяло подробно рассмотреть все подробности — высокую грудь, округлые бедра, в меру полные руки, крепкие ноги и задницу.

    — Я к вам, — робко сказала она. — Я вас тут всю ночь ждала. Даже думала, что вы... Ну, что вас... Что не застану...

    — Правда, что ли, ко мне? — недоверчиво переспросил я. — Ну раз так, то пойдемте в дом.

    Я открыл дверь, включил свет и пропустил ее вперед.

    — Не пугайтесь, милая юная леди, но это место, забытое богом и людьми.

    Она изучала мое жилище со смесью любопытства и брезгливости. Старая мебель, куча тюфяков на полу, ватник для тепла — зимы холодные, а отопления, разумеется, нет.

    — Что же, вы так и живете?

    — Да. Пока еще живем.

    — А...

    Она вдруг повернулась ко мне:

    — Как же я забыла! Совсем из головы вылетело, а ведь мне говорили... подождите немного!

    Она бросилась к своей сумке и принялась вытаскивать оттуда еду. Пачку чая, кофе, сухое молоко и сахар, сушки, банки с тушенкой, бутылка водки... Я смотрел на это, и мне хотелось плакать. Никак мне послали ангела с небес под старость! Или, может, галюцинации с голодухи начинаются?

    Она все доставала и доставала продукты из сумки, и я дернул ее за руку, заставляя посмотреть на себя:

    — Зачем жы вы здесь? Вы, такая молодая, красивая?

    — Сейчас, тут еще пирожные...

    — Погодите! Пирожные подождут! Зачем вы здесь?

    — Вы ведь психолог, да? Настоящий психолог?

    Я кивнул. Когда-то меня называли так.

    Она ничего не говоря достала из сумки розовый прямоугольник, сунула мне в руки и разрыдалась.

    — Я не хочу! Понимаете, я не хочу! Разве могут они заставить меня, если я не хочу?!

    Я покачал головой. Лида уже выплакалась у меня на плече, успокоилась, даже приготовила нам чай, но стоило ей вспомнить о своей беде, как снова включался ниагарский водопад из слез. Я понимал ее. Вернее, я не понимал ее проблемы, я, к счастью, никогда не был на ее месте, но я очень хорошо представлял, с чем ей предстоит столкнуться, если она откажется от роли, навязанной ей обществом.

    Проклятый розовый ярлык. Такого у меня в коллекции не было, я, честно говоря, даже не знал, что изощренные умы наших ученых уже додумались до такого.

    Самка. Обычная человеческая самка. Наделенная, согласно анализу ДНК, хорошими «техническими характеристиками» — отсутствием наследственных заболеваний, здоровьем, выносливостью, ай-кью гораздо выше среднего — словом, носительницей отличного генотипа. Таких женщин грех определять на работу в контору или собес. Таких женщин — единицы. Как и мужчин, впрочем.

    Теперь, когда социотип определяется едва ли не сразу после рождения, и окончательно фиксируется к началу обучения, нет проблем с выбором жизненного пути. Просканировал гены — и вперед, благо, программа обучения заложена в компьютер и более или менее индивидуальна. Зачем писателю химия? Зачем математику стихотворные размеры? Зачем светотехника биологу? С самого раннего детства программа обучения настроена на конкретного человека и формирует специалиста с учетом всех наклонностей и особенностей. Лишнее — отсекается, или дается по минимуму, для общего развития.

    Систему опробовали на добровольцах, а потом ввели повсеместно. Выросло новое поколение — счастливых людей. На каждого налеплен «ярлык»: карточка с чипом, на котором хранилась вся информация о человеке. Чип крошечный, однако сама карточка размером с ладонь. Ее надлежит носить при себе, на видном месте, для демонстрации не только общественного положения, но и определенного склад ума, характера, способностей. Это здорово упрощает жизнь — когда знаешь, чего ожидать от каждого, даже незнакомого человека.

    Несчастными были только те, кто не понял всей важности ярлыков.

    — А почему вы живете тут? — спросила она.

    За три дня она освоилась и повеселела. Я, признаться, тоже. У нас еще оставались продукты, к тому же у меня появился собеседник — я чувствовал себя почти счастливым. Сейчас она лежала на груде тряпья, положив голову мне на колени — ну чисто кошка, которую можно погладить за ушком. Женщины почему-то любят сравнение с кошкой, хотя мне больше нравятся собаки — их любовь чище.

    — Потому что больше жить мне негде, — отозвался я, гладя ее русые волосы.

    Самка. О да, теперь я понял всю мощь системы — даже не желая принять свою участь, она невольно делала то, чему ее учили: соблазняла. Лет десять назад я взял бы ее, прямо здесь и сейчас, теперь же только перебирал пальцами шелковистую массу и боролся с усиливающейся болью в сердце.

    — Но почему?

    — Потому что сейчас нужен ярлык, чтобы быть человеком. Это же очевидно.

    Она досадливо отмахнулась.

    — Ну что же вы меня не понимаете! А почему у вас его нет?

    — Потому, что я, девочка моя, отношусь к профессии, в современном обществе невостребованной. И я, пень старый, отказался пройти переподготовку...

    — Но ведь вы — психолог?

    — Да. Ты знаешь, я когда-то считал, что у меня очень нужная профессия. Тяжелая, но нужная. Да я, собственно, и сейчас так считаю. Знаешь, раньше... Давно-давно, теперь кажется, в другой жизни, когда еще не было ярлыков, люди приходили ко мне за помощью и советом. Несли мне, как откровение, свои истории, свои судьбы, стремясь донести до меня свою боль. Кто-то верил в меня, как в бога, кто-то считал, что я шарлатан, и сидел с надменной усмешкой, но так или иначе они искали помощи и поддержки. А я видел одно — как мало люди знают самих себя. Покажи человеку путь к себе, к себе настоящему — и он станет счастливым. Я разгребал мусорные кучи событий, отношений, мыслей, чувств, порой противоречивых, способных свести с ума, но откапывал где-то среди всего этого хлама ценные крупицы человеческих душ. Иногда достаточно было только показать: «Вот он ты, видишь? Иди, иди к себе — и больше тебе не понадобится моя помощь». Кто-то пытался сопротивляться, уверяя, что знает себя лучше, чем я, и тогда приходилось настаивать. Но главное, что разыскивая других, я находил себя. Сейчас людям вручают самих себя вместе с ярлыками. А я — потерялся...

    Лида прижалась ко мне, наивно и доверчиво, и я обнял ее и привлек к себе — не как женщину, нет — как родную душу, как последнюю соломинку за которую хватаешься, чтобы не утонуть.

    — А вы не могли бы... Найти меня?

    Я улыбнулся.

    — Я вот никак не могу понять, как же ты себя потеряла? Ведь наша система очень настойчиво ведет к цели...

    — Я и сама не знаю... Вы знаете, я ведь должна родить десять детей — десять здоровеньких, умных, замечательных детей... И за это платят очень хорошие деньги, между прочим. Правда, партнера мне выбирают... но муж не против, да к тому же все делают в пробирке. Это правильно — кто-то штампует столы, кто-то оружие, а я — детей... Но я не хочу! Я хочу ребенка от мужа, понимаете?

    — Понимаю, — поддакнул я.

    — А мой муж — художник. Краски, грунты, растворители... говорят — вредно. Они не позволяют мне, понимаете? Всем можно, а мне — нет! Потому что я, видите ли, не для себя рожаю, а для общества... Понимаете?

    — Понимаю, — снова кивнул я. — Я, кажется, очень хорошо это понимаю...

    Вот как, оказывается, бывает. Система продумана до мелочей, дотошно и настойчиво, она гнет под себя одного за другим, но этой девочке не повезло. Такие, как она, и становились асоциалами.

    — Ты не вернешься к своему художнику? — спросил я ее однажды.

    Она подметала пол, замерла на мгновение, потом продолжила свое занятие.

    — Нет, — она решительно тряхнула головой. — Зачем?

    — Ты же любишь его!

    — Люблю. Но я ненавижу себя... Что я смогу дать ему?

    — Ты ненавидишь вот это, — я поднял розовый прямоугольник. — Но это — не ты!

    — Я, — она упрямо покачала головой. — Там, внутри, мое имя, и номер, и вообще все-все. Я не могу ничего сделать без этой штуки. Без нее я — не я, а кто-то другой.

    Я покачал головой. Я уже любил ее, эту девочку. Любил как собственную дочь... или как жену, с которой вместе прожили полжизни? Я не знал — у меня никогда не было ни жены, ни дочери. Сначала все мое время было отдано другим, а потом... Потом времени стало слишком много, но я больше не имел права на жену и детей.

    Да, пожалуй, единственным существом, которое я любил, была старая беспородная сука. Она тут и жила, и издохла, прямо у меня на руках, уже года три назад. Ну и еще Толян — без него я бы не продержался так долго. Нас держало вместе, очевидно, то, что держит вместе свору собак — жажда жизни. Мы готовы были порвать любому глотку друг за друга, но едва ли это можно было назвать любовью — хоть в каком угодно смысле. Полгода назад его выслали. Он вернулся, жутко ободранный, с пневмонией — я так думаю, точный диагноз, понятно, поставить было некому, — и помер через неделю после возвращения. Я закопал его в саду, за домом, чтобы не сожрали собаки.

    — Подумай, на что ты обрекаешь себя! — попытался я воззвать к ее разуму. Получалось неубедительно — мне самому, признаться, очень не хотелось, чтобы она уходила. Не хотелось оставаться одному. Не хотелось отпускать ее к той себе, которую навязывало ей общество. Но разве можно было допустить, чтобы она осталась здесь? От одной мысли об этом передергивало. Ладно сейчас, вдвоем как-нибудь проживем, но сердечко уже подводит, еще год-другой прокопчу воздух — а потом?

    Лида уже вкусила радостей асоциального житья. Еда кончилась неделю назад, при том даже, что я почти все оставлял ей. Правда, теперь я чувствовал ответственность за мою юную гостью — или теперь уже хозяйку моего дома? — и осмелел. Я принялся делать то, чего не делал никогда раньше — воровать. Из сумок, с тележек, в круглосуточных магазинах — я сам себе удивлялся. Заходил, открыто и смело, с ярлыком из моей коллекции, брал то, что можно легко пронести, улучив момент, проскальзывал мимо дремлющих охранников — и уносил ноги.

    Я не думал о том, что будет, если меня схватят. Я жил одним днем, одним часом, мигом. И я постоянно пытался убедить Лиду вернуться к людям. Она отказывалась наотрез.

    Она сильно изменилась. Похудела, побледнела, носила одежду с чужого плеча. Рисовала углем на стенах — у нее определенно есть талант. Она не была, конечно же, счастлива, но старательно делала вид.

    Ее увели, когда меня не было дома. Я пришел довольный, с добычей — батоном сырокопченой колбасы — и обнаружил, что ее нет. Потом, в найденной в урне газете прочитал, как все было.

    Ее хватился муж — как оказалось, довольно известный художник. Даже я про него знал, а я знал о мире только из газет — значит, про него писали. Он обратился в центр — тот самый центр репродукции населения, к которому она была приписана — и настоял на расследовании. Поставили на уши жандармерию, и те взялись за поиски.

    Найти асоциала невозможно, ведь его просто нет. Как найти бродячую собаку в стае других таких же собак? Однако моя милая Лиду не была асоциалом. То ли от голода, то ли от тревоги за меня, но она решила выйти в магазин и потребовать паек, полагающийся ей государством. Предъявила свой ярлык — и ее засекли. Остальное оказалось делом техники, и на следующий же день ее отвезли в центр.

    Я снова остался один. Сердце болело все чаще — по правде сказать, с того дня, как пропала Лида, оно и не проходило почти. Я перестал выходить из дома, гадая, какая смерть менее мучительна — от голода или сердечной недостаточности. Я готовился умереть.

    — Виктор Леонидыч! Виктор Леонидыч, миленький, очнитесь!

    Я проснулся, открыл глаза, хотя темень все равно не рассеялась. Чужие руки обнимали меня, знакомый голос звал, будто из далекого прошлого. Отзываться не хотелось, хотелось просто лежал и слушать, и не вспоминать. Боль в сердце казалась единственной реальностью, перед которой отступало все остальное.

    А голос журчал и журчал где-то рядом:

    — Помоги мне, Вась... Подержи его, вот так... Пейте, Виктор Леонидыч...

    Мне в горло полилась вода. Свежая, прохладная — и я тут же понял, как мне хотелось пить. Потом меня накормили — кашей, горячей, сладкой и ароматной, с медом.

    — Виктор Леонидыч, как вы?

    — Оставь его пока, — сказал незнакомый мужской голос. — Пусть поспит. Надо его к нам взять, а то загнется здесь.

    Не надо меня никуда брать... Мне и здесь хорошо. Вот сейчас — хорошо. Сыт, напоен, и не один, и тепло по телу разливается приятное. Дайте, полежу здесь. Авось помру по-человечески. Хотя нет, по-человечески не положено, ярлыка-то у меня так и нет... Ярлыка нет... Стало быть, и меня нет — так говорила Лида.

    Ах, глупая Лида... Девочка, ты не понимаешь, что тебя — много. Что каждый твой шаг удаляет тебя от одной тебя и ведет по направлению к другой.

    Нет, понесли все-таки... Куда? Может, я уже умер, и сейчас меня закопают рядом с Толяном... Наверное, это будет хорошо, в конце концов я — асоциал, и только мешаю этому прекрасному миру становиться на ноги. Только они не понимают, и теперь уже никогда не поймут одного — нельзя просто вручить человеку самого себя. Можно только указать путь. Иначе будет слишком просто. Счастья задарма не бывает, счастье — это результат долгой работы души... А может, это просто я — старый глупый пень.

    Проснулся я в тепле. Осмотрел внимательно комнатку — совсем крошечную, в низким потолком. Стена напротив была уставлена холстами и подрамниками. Отчетливо пахло краской и валокордином.

    Мастерская художника? Я попытался встать. Ноги слушались с трудом, но сердце почти не болело — казалось, его обложили ватой. Значит, еще попрыгаем. Надо только осмотреться.

    Я вышел из комнаты и двинулся по коридору, чутко прислушиваясь. Не успел я пройти и пяти метров, как навстречу мне из-за угла вылетел огромный, ухоженный лабрадор и громко залаял.

    — Ну, ну, тише, тише... — попытался я успокоить собаку. Быстрые шаги застучали по коридору.

    Лида. В летящем платье, с горящими глазами — я едва узнал ее.

    — Виктор Леонидович, вы встали? Как вы себя чувствуете? Вы можете идти? Ну пойдемте тогда, пойдемте! Васенька такое придумал, такое!

    Она тащила меня по коридору, и с каждым шагом я чувствовал себя все более и более молодым. Я спешил за ней со всех ног, и мне казалось, что я летел — хотя на самом деле я, конечно, шаркал и прихрамывал. Мы поднялись по лестнице и оказались в просторной деревянной гостиной, светлой и чуть ли не пахнущей сосновым лесом.

    Васенька оказался крупным добродушным мужчиной с окладистой бородой и в очках. Он улыбнулся, пожал мне руку и усадил в кресло.

    — Лида рассказала мне, как вы ей помогли, — сказал он густым голосом, который не так давно снился мне. — Вы вернули ей себя, а мне — жену.

    — Я? Я ничего не сделал. Ровным счетом ничего.

    — Виктор Леонидович, — бросилась ко мне Лида. — Васенька такую штуку сделал! Смотрите!

    Она протянула мне ярлык. Белый. Просто белый, чистейший квадрат.

    — Что это?

    — Это новый ярлык, — улыбнулся Василий.

    — Мы устроим выставку! — сказала Лида. — Там будут Васенькины картины. Социальные сценки...

    — В цветах ярлыков, — продолжил Василий. Они вообще говорили, будто в пинг-понг играли в одной команде, по очереди принимая мячик.

    — И одно полотно будет белым. Просто белым.

    — И мы всем раздадим белый ярлык.

    — Но что это значит? — удивился я.

    — Белый.

    — Чистый лист.

    — Ты можешь сам выбрать, что на нем писать!

    — Мы соберем людей, асоциалов...

    — И все наденут белый ярлык!

    — Ох, ребята, — покачал я головой. — Вас прямо оттуда заберут — и за город...

    Лида посмотрела на меня умоляюще:

    — Но, Виктор Леонидович, ведь надо что-то делать!

    — Таких, как Лида — множество! — поддержал ее Василий.

    Я встретился с ним взглядом и опустил глаза. Они были права. Сколько лет я вне системы... И за это время не сделал ничего — совсем ничего! Я мог бы, но не помог сотням таких, как Лида. Я мог бы опубликовать статью о психологии тех, кому выдают в руки ярлык. Я мог бы... Но я только воровал колбасу и рылся в объедках. И еще я гордился своей стойкостью и смелостью, тем, что остался асоциалом, не приняв навязанные правила игры. Сердце защемило вновь, и я был рад этому. Моя душа была той еще помойкой, и я малодушно отвернулся от нее.

    — Когда у вас выставка?

    — Через месяц, наверное. Не раньше.

    — Надо найти зал, людей, да и картины еще не готовы...

    Я покачал головой.

    Ночью я не мог уснуть. Сердце все давило и давило, и я ворочался в кровати, не в силах успокоиться.

    Я вдруг отчетливо понял — я не доживу до выставки. Я не смогу надеть белый ярлык, поддержать моих молодых друзей, как-то их защитить. Я смогу только помереть в их доме, и им придется закапывать меня на заднем дворе, как мне — Толяна. Потому что если они вызовут скорую, у них будут неприятности.

    Нет, бродячему псу надо умирать среди своих.

    Я встал, оделся и вышел в коридор. Ярлык — белый, со всеми застежками, как и положено — лежал на столе. Я поднял его и прицепил в груди. И вышел из дому.

    Я сдохну под забором, как бродячий пес, но пусть все видят, что я — человек.