Новости разных литсеминаров

01.06.2011

Пресс-релиз третьего романного семинара под руководством Г.Л. Олди и А. Валентинова «Партенит-2011»

Литературный семинар под руководством известных писателей-фантастов Генри Лайона Олди и Андрея Валентинова состоялся в пгт. Партенит (АРК Крым) с 12 по 19 мая 2011 г. под эгидой общественной организации «Созвездие Аю-Даг».

04.09.2010

Общественная организация «Созвездие Аю-Даг»

ОБЪЯВЛЯЕТ

что с 12 по 19 мая 2011 г. в пгт. Партенит (АР Крым) состоится третий литературный (романный) семинар под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА «Партенит-2011». Полная информация по адресу: Сайт Крымского Фестиваля Фантастики «Созвездие Аю-Даг»

31.07.2010

На сайте litseminar.ru сформирована основа базы литературных семинаров. Вскоре здесь можно будет получить подробную информацию о постоянно действующих семинарах, а также узнать о семинарах прошлых лет.

Архив новостей литсеминаров
Рейтинг@Mail.ru

Новости литсеминара Егоровой и Байтерякова

Ближайший литсеминар

Пока дата следующего заседания неизвестна

Участники и произведения

    Программа обсуждения

    1. Идея (как основная мысль рассказа), тема, жанровый и культурный контекст
    2. Персонажи, их взаимодействие в сюжете
    3. Конфликт, сюжет, фабула
    4. Детали, фантастический элемент, стилистика, ляпы и прочие подробности

    За новостями следите в сообществе litseminar. С материалами можно ознакомиться на странице заседания.


    Предыдущий литсеминар

    Состоялся 18 марта 2012 года в Москве.

    Участники и произведения

    Отчеты и другие материалы выложены на странице заседания.

    Информация по проекту

    14.08.2011

    13 августа прошло 19 заседание нашего литсеминара. На улице стояла жара, но еще более жаркими были обсуждения. Новые участники оказались серьезными и интересными писателями, а ветераны, как обычно, докапывались до системных особенностей творчества и делали далеко идущие выводы.
    С материалами семинара можно ознакомиться на сайте.
    Следующий литсеминар планируется провести на Звездном мосту. Запись мы будем вести в жж litseminar, так что следите за новостями.

    25.05.2011

    Состоялся 17 мая 2011 года в Партените, в рамках романного семинара Г.Л. Олди и А. Валентинова. Это был самый крупный семинар — обсуждалось 14 рассказов, заседание проходило весь день.
    Кроме семинара мы сделали доклад о девяти психотипах сценаристики — «исправленный и дополненный».
    Еще один итог семинара: по рекомендации руководителей семинара Наталья Егорова стала кандидатом в члены Союза Писателей.

    05.03.2011

    18-й литсеминар планируется провести в мае 2011 года в Партените, в рамках романного семинара под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА .
    Ведется набор участников.

    26.02.2011

    17-й литсеминар состоялся 26 февраля 2011 года в Москве.
    Участвовали: Сергей Сизарев, Ольга Дорофеева, Наталья Витько, Светлана Таскаева.
    Ведущие семинар Егорова и Байтеряков прочитали лекцию о 9 типах героев в сценаристике и проиллюстрировали ее разбором рассказов участников, а также рассказали как они использовали типизацию при разработке своего рассказа: «Вкалывают роботы, счастлив человек».
    Материалы 17-го литсеминара выложены здесь.

    20.10.2010

    16-й литсеминар состоялся 20 ноября 2010 года в Москве.
    Список участников: Сергей Сизарев, Сергей Буланов, Дэн Шорин, Анна Донна.
    Ведущие Егорова и Байтеряков рассказывали о расстановке «крючков» в остросюжетном произведении на примере своего рассказа «Паникерша» (этот рассказ разбирался и на 15-м семинаре, но в учебных целях решено повторить обсуждение).
    Материалы 16-го литсеминара выкладываются здесь.

    Архив новостей проекта «Литсеминар»

    Ленинизм

    (Рассказ; литсеминар №14)

    Знаете такое? — стоишь путником на краю северной деревни, и кажется тебе: там, за холмом, ещё одна, а за другим третья, и везде люди, люди, дома, своё молоко в стеклянных бликующих на солнце банках, жирное, густое — хоть ложку втыкай, и везде электричество, а где-то и телефон, коль провода целы, и уж дорога — дорогу в лом цветных металлов не сдашь, хотя подмыть, конечно, может. Стоишь себе, открытый всем кажимостям, потом глядь в карту — а нет за холмом никакой деревни. Тайга одна. Триста километров тайги. И ведь знал.

    Собственно, туда и собирался.

    Поэтому ищешь местных жителей и начинаешь их выспрашивать... нет, этого вы уж точно не знаете, так что поведу-ка я рассказ от первого лица.

    Деревня та называлась, точно помню, Михайловка — впрочем, Михайловок на Руси не меньше, чем улиц Ленина. Река, что текла под холмом, осёдланным Михайловкой, тоже как-то называлась. Вожеть, Вытежь... Кижеть... Вот Жэ какое-то было, а больше, убейте, не помню. Холм, пожалуй, не назывался никак. Недостаточно крут для имени собственного — так, холм. Погода тоже никак не называлась; точнее, я боялся назвать её солнечной — можно и сглазить. Да ещё вон то облачко сизое, в коричневу, да ещё ветерок какой-то... неправильный, что ли... Безымянной была и тайга.

    Словом, речка Жэ была практически гранью миров — названного и неназванного.

    Выспрашивал я у михайловских, конечно, переправу, и расспросы подвели меня к существованию лодочника именем Михалыч. То есть отчеством, конечно — все звали его по батюшке, уважительно, имени же не знал никто. Впрочем, последний из расспрошенных, сухонький одноглазый мужичок без мизинца на левой руке, сказал, понизив голос: «Имя у него чудное, на Жэ начинается, а только Михалыч он, ты понял?»

    С «понял» я спорить не стал и, следуя разъяснениям расспрошенных, нашёл Михалыча. Пока искал, осознал, между прочим, что же такое в ответ на вопрос об имени его испуганно прошипела мне первая из опрошенных, бабка в синих резиновых сапогах: «Ты имени его не знай!»

    Михалыч неожиданно оказался довольно молодым, лет тридцати, гладко выбритым, худощавым и белобрысым дядькой с губами такими, будто чьи-то невидимые пальцы растягивали его усы в разные стороны (разумеется, невидимые усы — ведь он был выбрит). Сходство усиливалось тем, что он плохо говорил «у» — выходило похоже на «ы». Носил Михалыч серый пиджак поверх рубашки, чёрные брюки, кирзачи и разве что с последними, да и то с трудом, сочетающуюся панаму-афганку («Не, в Афгане не слыжил. Один тырист забыл»). Общий его вид выходил каким-то нелепым, неуместным в этом мире, но вполне безобидным, и я по контрасту с тем, как пугались местные разговоров об его имени, решил, что всё у нас с Михалычем хорошо.

    Мы договорились, что он переправит меня за две бутылки водки (дороговато, подумал я, мог бы за поллитру, ну да ладно — мне ещё возвращаться, а он тут один). Михалыч, впрочем, особо не настаивал — назвал цену и упомянул какой-то калинов мост в тридцати километрах ниже по реке. «Или, — добавил он, — обходи по верховьи, птенчик, это километров сорок, там брод. Или, опять же, две бытылки». На птенчика я не обиделся — звучало заботливо.

    И вот мы уже садимся в его лодчонку. «Да пошыстрей, — торопит Михалыч, — гроза быдет, не застала бы на реке. На нос садись, птенчик». Сам широко шагает на корму, толкается веслом от берега.

    И едва мы успели отчалить — грянул в отдалении гром.

    Михалыч, уже перетёкший через руки в вёсла, весь отдавшийся труду гребли и сросшийся с лодчонкой, стал немногословен. Он молвил только:

    — Ленин пердит.

    Ей-богу, я чуть за борт не свалился. Но шутка была произнесена с лицом настолько каменным, что, казалось, даже невидимые пальцы вместо того, чтобы растягивать невидимые усы Михалыча, прижимают их к его губам.

    — Хорошая шутка, — сделал я серьёзное, насколько мог, лицо.

    — Какие шытки, птенчик, ты хоть раз грозы на воде заставал?

    Я вспомнил что-то из листовок о спасении на водах и при поражении молнией и, кажется, нашёл в этом воспоминании повод стать серьёзным.

    — То-то, — заметил Михалыч, — Ленин не шытит.

    На этот раз мне стало страшно, и я остался в безмолвии. Михалыч грёб. Вода тревожно плескалась под вёслами.

    И не то чтобы становилось темно. И не то чтобы ветер затих. Но следующий гром ударил ближе.

    — Птенчик, где моя водка? — бросил вёсла Михалыч.

    Страх не давал мне удивляться — кроме того, Михалыч вёл себя уверенно. Я распаковал верх рюкзака, сунул руку в его чрево и достал из складок спального мешка бутылку «Привета».

    — Не палёная? — спросил Михалыч.

    — Так себе, зато не подделка, — ответил я, не зная, какого ответа он ждёт, что собирается делать дальше, и доставать ли вторую.

    — На борт клади, — скомандовал Михалыч, — горлом внытрь и вниз и держи за него. Только крепко, — он достал весло из уключины, — Смотри за борт не пролей. Да донцем самым на борты держи. И наклон поболе.

    Я напрягся, направил внимание на бутылку — зато, кажется, перестал бояться. Темнело. Гром грянул совсем близко. Сразу вслед за ним лопасть весла, обитая жестью, сколола донце бутылки. Почти срезала. Михалыч здорово владел веслом — и не только в гребле.

    — Ны, давай сида.

    — А что бы обычно не открыть? — осмелел я.

    — Молчи, давай сида и ладошкы подставь.

    Гром ударил ещё ближе. Я вздрогнул — удары были уже слишком громкими, — отдал сосуд и подставил ладонь.

    Рядом оказалась ладонь Михалыча. Он плеснул себе и мне в чаши рук, бросил коротко: «Обожди», затем куда-то вверх, громко:

    — Батишка Ильич, мы двое, быдь межды нами третьим! Пысти нас на твой берег!

    И мне коротко: «Пей! Пей с ладони!»

    Ветер подхватил его слова — тот ветер, что перед бурей.

    Я как мог аккуратно вылил водку в рот — рот скривило. Михалыч своё уже допил. Теперь он раскручивал сколотую бутылку над головой — и вдруг резко выплеснул её содержимое прямо в небо!

    Гром бабахнул совсем рядом. И — то ли показалось? — выплеснутое вспыхнуло, и моментом полох схлопнулся.

    Прошло секунд десять. Ударил гром — мне послышалось, дальше, тише. Тьма длилась, дождь не начинался.

    Секунд двадцать спустя гром ударил ещё дальше — зато красиво и пугающе раскатился по всему небу.

    — Только честно, — сказал вдруг Михалыч, — сам бы такыи стал пить?

    — Да я вообще не любитель.

    — Ладно, — извинительно-ободряюще махнул он пустым уже стеклом, — неважно, водка-то ыже моя была.

    Гром ударил ещё дальше. Отступала и тьма.

    — Зажигалка есть? — спросил Михалыч. Я кивнул. — А деньги? — продолжил он. Я вновь кивнул, и он жестом потребовал выдачи. Я безропотно отдал ему кошелёк и зажигалку.

    — Сколько не жалко? — спросил он, возвращая мне так и не открытый портмоне.

    — Пятьдесят.

    — А шестьдесят?

    — Жалко, — посомневавшись, говорить ли, но решив быть искренним, сказал я.

    — Вот и хорошо. Давай, птенчик, шестьдесят.

    Я дал. Михалыч чиркнул колёсиком, язык пламени расцвёл на зажигалке.

    — Батишка Ильич, ты видел: птенчик жалел, птенчик отдал. То тебе и спасибо, и зарок. Ыж возьми, — две купюры занялись, Михалыч бросил на дно лодчонки зажигалку и прикрыл пламя ладонью. Вдалеке удирал гром, пророкотал по части неба — кажется, закатился куда-то за горизонт, под землю.

    — Ны, птенчик, коли веришь словам, скажи спасибо.

    — Спасибо, Михалыч.

    — Что Михалыч, дырак ты! Ильичы спасибо.

    — Знаешь, Михалыч... Давай не верю я словам. А расскажи про него... про Ленина.

    — Так не веришь же, птенчик, — впервые улыбнулся Михалыч. Затем склонил голову, видимо, что-то прикидывая, и, наконец, выдал решение:

    — Впрочем, потомы и расскажы, что не веришь. Только на том берегы его имя скажешь — всё, не жилец ты, птенчик. А тыт вода, моя власть. Только про него ведь много не скажешь: Ленин и есть Ленин. На небе живёт, — Михалыч смолк и взялся за вёсла.

    — А в мавзолее кто же лежит? — аккуратно спросил я, не дождавшись продолжения.

    — Ыльянов, конечно, — даже, кажется, удивился моей недогадливости Михалыч, — Был он Ленин, пока был жив, и то не сразы. И как ымер, ещё лет сорок Ленин был. Вроде как Ленин на земли спыстился и Ыльянова нашёл, а потом выходил потихонькы обратно. А небесный-то Ленин всегда живой. Хотя... есть ещё подземный Ленин — тот всегда мёртвый, не ожил ни разы.

    — А в воде Ленин есть? — спросил я, когда молчаливые размышления Михалыча вновь показались мне затянувшимися.

    — Ты, птенчик, воды не трожь, это моя власть, — отрезал Михалыч. Затем смягчился:

    — Неты в воде Ленина, хоть сейчас кыпайся, ныряй, пока я тыт, никто не тронет. А на небе — о-о-о!... Был ы нас тыт один... лётчик, — он вновь замолчал.

    — И что же лётчик? — как можно аккуратнее спросил я.

    — Да что лётчик? Ы Ленина знаешь какая елда? Вот он елдой-то этой... тьфы, дельтаплан и пропорол. Может, подымал, целка на раме натяныта.

    — А лётчик? Разбился?

    — Хрен разбился. Полкилометра вниз как ы Ленина на ладошке, на земли лёг целый, живой, только седой и чокнытый. Так что небесный Ленин хороший. Вот подземный — с тем лычше вообще дел не водить. Ты, птенчик, на том-то берегы, слышь, колья в земли не вбивай, костёр на земле не жги, камешки подкладывай. Если что — лезь на дерево. Ссать-срать тож не стоит — только на камень либо брёвнышко. Ны а если совсем припечёт — зови не Ленина, зови Ильича.

    — А что так?

    — А то так, птенчик, ты хый хыем не всякой бабе назовёшь, а еврей Бога Богом не зовёт. Может слышал слово — табы.

    — Мудрёное слово знаешь, Михалыч.

    — Как не знать? Я сколько книжек про это дело читал, а только ведёт меня так, что иной раз и в книжке не найдёшь. Книжки — так, вот вроде тебя тыристам словами сказать, что тыт делается; для самих-то дел — нет, не годятся. А иные и Ленин читать не велит.

    — Это какие же?

    — Ычебники, скажем, не либит. Мне доставали — ожоги ы меня от них. По всемы телы так и ходят, так и ходят, пока в лес к немы не снесёшь. А там, в лесы, серпы, серпы медные. Положишь на камень — так и режыт пополам. И ожоги как рыкой. Да ыж... Такой он, Ленин. Строгий.

    Михалыч замолчал. Мы приближались к берегу. К тому берегу.

    — А революция, большевики? — поспешно спросил я.

    — Не знаю, — пожал плечами Михалыч, — должно быть, Ыльянов. Не ленинское это дело — револиция. И вообще, хватит, — он поморщился. Затем, видимо, нашёл в себе ещё порцию сведений, нужных для меня, и сказал:

    — Мыжики говорят, был тыт Ыльянов в конце девятнадцатого века. Не жил — так, заездом. На этот берег — и назад. А один — Федька кривой, что без пальца — вообще, говорит, и не причалил. Так, до середины довезли.

    Лодка уткнулась носом в берег.

    — Знаешь, птенчик, если ещё что сказать надо, договориться — давай в лодке. А на берегы лычше молчи, — Михалыч говорил вполголоса.

    И я вполголоса принялся говорить о том, когда ему меня забрать.

    Мне нужны были коренья. Мне не нужен был Ленин. Но с ним стоило считаться.

    Я не знаю, зачем я изложил всё это на бумаге. Говорят, некто Эвгемер создал сочинение, в котором описывал найденные на неком острове Панхайя могилы Зевса, Крона, Аида. Кто помнит Эвгемера? — все знают Платона, Аристотеля, Эпикура.

    Так вот, я — анти-Эвгемер, и меня тоже запомнят немногие, ненадолго. Но прошу вас, не произносите в тайге имя Ленин. Если вы последуете моему настоянию, задача этого текста будет выполнена.