Яблочный спас
...вещи приятней, в них
нет ни зла, ни добра.
И. Бродский
Здесь властвует равнодушие.С сумками, обернутыми скотчем, с мешками и потертыми чемоданами — человечество проходит мимо. Мимо чужого горя, боли и отчаяния. Толчея, гомон, запах пота — вот оно Чистилище! Королева вокзала, слоноподобная тетка, тащит тележку по чужим ногам. Возмутись, кто смелый! Мужичонка в кургузом пиджачке подсаживается к незнакомцам: «Червонец, братан...» — и нетерпеливо постукивает копытом. Тянет гарью. Парень с ирокезом дрыхнет на клетчатых баулах. Ворочается, не просыпаясь, и облизывает губы раздвоенным змеиным языком. Им плевать на девушку, беззвучно плачущую на скамейке. Ненавижу вокзалы.
И тоже пройду мимо.
Не мне менять этот мир; мне — к пятой платформе.
* * *
Засмотревшись, не увидел карлика, топающего навстречу. «Под ноги смотри, с-скотина!» — и клюка заехала мне по колену. Я аж присел. Карлик — нос с бородавкой — пёр, как дикий кабан, сгибаясь под грудой вещей. Коробки, мешки, ящики... Под ними меня и похоронило бы. Уворачиваясь, я не удержал равновесия и шмякнулся на пятую точку. Минут десять шествовали мимо: завернутые в парусину железки, пузатые сумки, привязанная к ним птичья клетка со злющим котом внутри... Позвякивающая и воняющая гора.Я проводил карлика взглядом: «Что это было?» — «Вокзал, сэр!» Мне, бывшему штангисту, и на рывке столько не поднять. Вокзал... «Хватит рассиживаться, опоздаю!» Встал и обнаружил в руке книгу. С мой ноутбук размером, а толщиной больше раза в четыре. Случайно выхватил из чужих вещей, пытаясь устоять. Догнать карлика, вернуть? Так поезд ждать не будет. Ходу, ходу! Успел.
От Москвы до города на Неве — ночь, и лучше когда ты один в купе. Все формальности свершились, в воздухе плывет запах осенних яблок, поезд грохочет на первой стрелке. Запах яблок? ...и еще листвы, подсыхающей после дождя. Аромат расставания.
Ольга набрала полные руки огненно-красных, бордовых, желтых листьев и сплела их в корону. Осенняя принцесса. «В королевы мне не по возрасту!»
«Господи, мне — всегда помнить?» — и честный ответ: «Да». Наша прогулка по шуршанию листьев; прозрачное небо и паучок, перекинувший нитку поперек тропинки. Я просыпаюсь за миг до: «Прости, но нам надо... — запнулась, — надо поговорить...» Не помнить, что разговор был. Несколько секунд, между сном и явью — вот мое предрассветное счастье.
Не вспоминать — не получается.
...Ольга в короне из листьев, и пальцы пахнут антоновкой.
Дорога до Питера нынче мука смертная. Лечь на полку, восемь часов слушать, как стучат колеса. И не уснуть. «Тоска, тоска и лист печальный, плывет над мглой первоначальной...» По купе скользят отблески из окна. Сиротские покрывала на тощих матрасах. Надо себя чем-то занять...
На столике — Книга. Черная кожа переплета, выдавленный на обложке узор сгладился со временем, прорезные серебряные накладки. Я вытянул ремешки из креплений, один за другим, и откинул обложку. Книга старинная, похоже, даже рукописная. Лежит, распахнутая на первой странице, ни названия, ни автора. Форзац со еле видным «звериным» рисунком. Фронтиспис, где проступает герб с девизом: «Осень приходит к каждому». О да! — это так. Перелистну страницу.
Отступ на треть листа, тщательно вырисованный инициал — ящерица, прячущаяся в траве. И — текст, начертаный незнакомыми буквами, непривычными... неприятными. Жуки обрели разум, победили человечество и пишут мемуары. Знакомьтесь, их алфавит таков: изломанные буквы с бессмысленными штрихами-жвалами, с утолщениями, подобными надкрыльям. Прописи из одних «ж»: безжалостность, жадность, жестокость... «Ж-жуки... Отстаньте!»
Но буквица... ящерица выглядывает из травы и, кажется, подмигивает мне. По зеленоватым чешуйкам солнечный блик. Я протянул палец, — дотронуться до изумрудного сияния, — сейчас ящерка метнется в сторону, спрячется... чешуйки прохладные. Я погладил красавицу: от треугольной головки — по разноцветной спине и дальше, дальше, — вдоль завитка хвоста. Палец скользнул по изгибам и «вылетел» в скопление жукообразных букв, в их жужжание...
В институте была такая «игра»: опускаешь руку в кювету с жидким азотом и мгновенно выдергиваешь. Если все сделать быстро — ожога не будет, но в ладонь впиваются тысячи крохотных челюстей. Впиваются и отпускают. Рука дымится, азот вскипает на коже. Вот и сейчас — тысячи, миллионы ледяных жучков вцепились в кончик моего пальца и карабкаются по нему. Они вгрызаются в кожу, и холод со страницы льется мне в руку. Всё как не со мной происходит, как во сне. Запах антоновки, ящерица шевелится в траве, и миллиарды жвал грызут палец. Веду руку по строчке: буквы под моим пальцем: изворачиваются, трансформируются, плывут... и становятся мне понятными. Я могу читать этот текст!
Палец дошел до обрыва строки. Начать со следующего ряда знаков, верно? «Нет, не так», — улыбнулась ящерка. А как? Холодом пронзило ладонь... Так писали римляне: «бустрофедон» — ход быка. Бык, вспахивая поле, доходит до края и разворачивается вместе с плугом. И я повел палец справа налево, справа... на... лево... уже не ощущая его по второй сустав.
Биллионы крохотных жучков
тянедел ,ьворк в енм дя тюавиксырпв
мышцы, впиваются в кости.
«Ох!» — «Не бойся! — шепнула ящерка. — Читай». И я читал. А рука уже не своей волей: слева-на-право, справа-на-лево... Я иду по Тексту, как бык через поле; бык, чей урок не выполнить за день. Кнут обжигает привычной болью спину. Шаг, шаг и еще раз — шаг. Хомут плуга трет шею. Солнце, чертово солнце скручивает кожу. Удар! На свежие раны слетаются мухи, проклятые мухи! — как жарко! Как холодно...
Веду палец по странице, обхватив запястье другой рукой, ибо ледышка — до самого локтя. И пусть конец пахоты — палец соскальзывает с жужжащих букв, но не моя это рука — мертвая деревяшка. Ужаснуться бы... А прочитанное горит в мозгу. Мне не забыть ни буквы, ни запятой в этом Тексте. Мокрая рубаха липнет к спине, стук об окантовку стола — моя рука упала. Осознать о чем я прочел — сил нет. Ящерка юркнула за переплет, на месте «жучиного» текста — белоснежная страница.
Обморок.
* * *
<Полностью рассказ будет размещен после публикации>