Kill — or Get Killed
«…запрещается закрываться винтовкой (автоматом) от удара сверху японским мечом, поскольку меч разрубает винтовку вместе с головой…»
«Kill — or Get Killed», наставление по рукопашному бою, корпус морской пехоты США, редакция 1944 г.
Джоки[1] накрыли бы нас с первого захода, если б не паранойя Головешки. Этот ниггер как встанет за скрипун[2], так от гашетки пальца не отрывает всю вахту. Они у него вечно липкие, пальцы-то. И разнесенную в клочья чайку если припомнить… Головешка стоит перед крабом[3] навытяжку, только «д-сэр», «ник-нет-сэр»! — а мы по палубе вповалку; Драный Том чуть с площадки не кувыркнулся. «Она из-за облака, сэр, вынырнула. Я, сэр? Никак нет, сэр, не идиот! Не сообразил, сэр. Расстояние, сэр, крылья точно в круг[4]. Да, сэр! Так точно, сэр! Никак нет, сэр!» Ниггер, что с него возьмешь.
Тень со стороны солнца, я прикидывал — кажется, нет? — а Головешка, чертов ниггер,уже на гашетку жал. Был бы жив — поить его по гроб жизни виски, да с мамахен знакомить. Я сам с Сант-Христиании, городок на триста машин, Алабама; маманя из конфедератов потомственных, папаня подкачал, у него дед или прадед из Чикаго, ну, да и Бог с ним. Привожу я в дом приятеля армейского, принимайте, предки, да стол накрывайте, он мне жизнь спас. А Головешка стоит, потеет…
…джоки грамотно зашли, от солнца. Оно уже низкое, красно-грязное, как на этой их тряпке, глаза слепит. Две «Нормы[5]»; нашему корыту и одной много. По правому борту. Это я сейчас подробно рассказываю. А тогда: грохот за спиной, я, думая, что Головешка опять блажит, поворачиваюсь, как сейчас помню, с дурацкой улыбкой, и успеваю увидеть, что головная машина разлетается на куски. Куда надо попасть… Везучий ниггер!
Потом не до того стало, чтобы думать.
Я одно помню: вторая «Норма», заход за заходом, нас достать пытается. Я ремешок каски закусил, скрипун бьется в ладонях так, что суставы выворачивает… И фонтаны вдоль борта выше клотика.
Потопили нас, конечно.
Меня сначала выкинуло из гнезда, а потом добавило.
Боеприпасы мы везли, понимаешь?
Очухался я в воде. PFD[6] держит — Господу нашему слава! — мазанул по уху — кровь. Понятно. Выгребать надо. Чего? Я левым ухом плохо слышу, ага. Мы между островками шли, не открытое море, есть куда плыть. В глазах темно. Что делаю — понимаю плохо. На воде лишь обломки и бензином шибает. Звон, как если б Джеферсон[7] хук с правой засадил. Я выгребаю, смотрю — еще качается на волнах бедолага.
Только контузией и могу объяснить, что я эту тушку до берега доволок. Доплыл, вытащил на гальку… темнота. Очнулся почти в сумерках. Звон в ушах попритих, вроде. Допреж того были местные москиты, а сейчас — вроде как наши уже, алабамские комары. И так я им обрадовался, веришь брат… Словно домой попал. Не помню ни фига дальше.
Как просветление… я этого тереблю, а он хрипит вроде, да не отзывается. Я с него форму рву, думаю, никак осколком достало. А там у него грудь забинтована. Да не просто забинтована, а так, словно осколок ему разворотил половину грудной клетки, бинтами потом плотно стянули, да так в кабину самолета и засунули…
Что???
Так я макаку вытащил? Точно. Взрывом его выбросило видать… на бреющем шли. Узкоглазый. Да не из простых. На поясе мечи болтаются. Я обалдел, как увидел. Представляете? Сидит эта гнида в кабине, на кнопку нажимает, а за поясом у него... Вокруг пояса веревка — веревка к мечам, а сами они в ножны упрятаны и все замотано шнурком каким-то — не сразу достанешь. Но, и не потеряются. Не потерялись.
Я сверток отпиливаю ножиком перочинным, а сам не знаю — делать-то что? Отпилил, зарыл под камушек; и все это на четвереньках. Как головой тряхнешь — опять москиты налетают… И кружат, заразы!
Стемнело. Я снова вырубился.
Очнулся оттого, что голову напекло. Смотрю на джока — на бок он перевалился, что ли? Или так я его оставил вчера? Не вспомнить. Помер, небось, за ночь-то. Тут меня и стукнуло: он ведь военнопленный теперь. Я его из воды вытащил? Вытащил. Оружие отобрал? А как же. Теперь ежели он помрет, получается с меня и спросится на Страшном суде? Так я думал пока мокрую тряпку от моря тащил, да на этого узкоглазого выжимал. А он возьми и застони — живой, зараза. Нет бы — достойно помереть. Сам худой, щуплый какой-то, стукнуть его посильнее, да хоть этим камнем…
Ох, как мне стыдно стало. Это что же ты, Джимми, мамин мальчик, в Бога, Господа нашего не веруешь? Сказал бы я такое вслух, мамахен меня точно заставила рот с мылом мыть, как за бранные слова. А отец… Тут я, не долго думая, размахнулся и пощечину себе врезал. О всей души. Чтобы мысли такие, от Дьявола идущие и не думал думать. Врезать то я себе врезал… о «москитах» забыл.
Темнота.
Очнулся. Болезный джок стонет. Тоненько так. Я еще за водой сползал, надо бы его в тень перетащить — сил нет. Думаю: давай, Джонни. Он не тяжелый, подросток совсем. Доволок как-то. И дышит с хрипами. Его видать о воду приложило, могло повредить что-то. Тут я о бинтах вспомнил. Что там с его ранами? Надо хоть взглянуть. Из меня лекарь никакой, но скотину лечил, глядишь и… Я бинты смотал, смотрю вроде чисто все. Ни царапины. Я его туда-сюда, комбинезон до пояса содрал — ничего. Странный какой-то япошка. Сам худой как спичка, а грудь выпирает. У Счастливчика Чарли тоже грудь; так у него и пузо — двумя руками не охватишь… Попробовал бы кто-нибудь сказать: «как у девки грудь», живо бы с зубами развод получил. А новый зуб все тридцать долларов стоит, не иначе. Шути, ежели денег навалом.
Ладно, джоки бывают разные. Этот, похоже, с придурью — себя бинтовать. Пожал я плечами, собрался снова за водой ползти. Хоть и соленая, а все лучше, чем… Но засомневался. И не то, чтобы засомневался… контузия была, понимаете? Иначе не объяснить, зачем я с него комбез стал совсем стаскивать? В чем убедиться хотел?
Тут-то он (она) глаза открыла. Я ей: «Привет!» — ничего более умного не смог сказать. Хорошая картина, ты очухиваешься от контузии, а с тебя штаны тащат. Да еще лыбятся при этом. (Все мы задним умом… как говорил дед: «А с кукурузы-то как пучит! Можно с непривычки решить, что в голове мысли завелись». Я ей: «Hello!», а она мне — камнем, по моей многострадальной…
Темнота.
Очнулся я от плача. Тихий такой, безнадежный. Бетси плакала, когда котенок в колодец сорвался. Я было полез, да удержали. Пока веревку принесли, пока… А она все плакала, плакала…
Я глаза открыл — пленница моя сидит, обхватив руками колени. Или я теперь ее пленник? Не поймешь. Плачет. Я пересохшие губы облизал, — словно собаки насрали во рту. И что теперь говорить: «Я не хотел вас обидеть, леди?» «Имя, звание, воинская часть?» — как это будет по японски? «Харумаци…» Не помню. «Умел шкодить, умей и извиняться!» — это словно мамахен за моим плечом сказала. Ох…
— Ты не плачь… Ну чего ты? Я не… Только по голове не надо больше, хорошо? Я ведь ничего такого, не думай. — Как же, понимает меня она. — Тебя как зовут? Меня — Джонни. Понимаешь?
И как дурак, себя в грудь тычу. А она все плачет. А я так не могу, когда девчонка плачет. «Ну, что ты как девчонка» — говорю и понимаю, что ничего более глупого сказать не мог. Со спины глядишь — вражеский солдат, а послушаешь — девчонка плачет. И не знаешь что делать. Я помыкался, помекал, потом фляжку у себя на поясе обнаружил. Отлично, Джонни, великолепно! Не прошло и суток. Потряс — есть вода! Ох, крышку сворачиваю, руки дрожат… и понимаю, не умом своим контуженным, а чутьем: начну пить — не удержусь. Все до капли. Так вот я крышечку свернул и девчонке этой странной флягу подсовываю. А она отмахивается, представляете? От воды отмахивается! Словно я муха надоедливая. Она ж не пила никак не больше меня. То есть не пила совсем со вчерашнего вечера!
— Ты чего, ты совсем? Ты пей, там ее мало, а вдруг… — тут я запнулся и представил себе, что на этом острове воды нет больше. Как меня Дьявол под локоть-то подтолкнул, чтобы я себе, воду оставил … Хотел оплеуху Дьяволу дать, да вовремя вспомнил, чем это закончится. И дал зарок семнадцатый псалом двадцать раз прочитать. А он дли-инный псалом-то. Вот только уговорю дурочку и сразу…
— Слушай, ты… не реви, ладно? Давай мы так сделаем. Никто никого в плен не брал. Просто… Ну, просто мы кораблекрушение потерпели, ладно? Как эти… Робинзон и Пятница. — Вот ведь вспомнилась книжка! — Кораблекрушение, понимаешь? Ну, то есть я корабле… а ты — самолето… Понимаешь, Пятница?
Тут она: «Ты, убийца, убери свою поганую воду!» — так она мне. — «Если я…» — тут было какое-то непонятное для меня слово, — «потеряла, так меня и позорить можно? Я о чести не забыла, я из рук… (снова непонятное мне слово) …воды не приму!»
Я из всего этого понял лишь одно — она что-то потеряла. Я спросил: «…а потеряла чего?» Дед частенько говорил, что вид у меня глупый и потому коровы меня любят. Может он и прав. А может это контузия.
Она затихла также быстро, как и пришла в ярость. Обхватила голову руками… и говорит: «(непонятное слово) …потеряла, тебе дело есть?» — «Чего?» — «Как это по-английски? Сабля, меч, нож… так?» — «А! Эти твои…» — «Где? Ты видел? Они?..»
И плакать забыла.
Я, как последний олух, встал, собираясь идти к камню… и мой желудок против меня взбунтовался. Он был умнее и имел свое собственное мнение, нужно ли возвращать этой сумасшедшей мечи. Вывернуло меня, простите за подробность, прямо под ноги. А после всего я снова упал на четвереньки (хорошо не ничком) с понятными последствиями. Ладно. До камня я дополз. Прежде чем копать я посмотрел на мою «Пятницу» и… у нее в глазах такое отчаянье и бешеная надежда. «Я не хочу слышать, как она плачет», — вот и все что я мог сказать в свое оправдание. Слабовато, верно?
В этом безумии был один положительный момент: когда моя фляга у нее в руках очутилась и когда девушка ее выпила, ни она, ни я сказать не смогли бы. Возможно, я ей ее сунул, чтобы легче ползти было.
«Ох», — говорит она, — «извини». А сама взгляда от мечей отвести не может. А потом происходит вот что: я ей эти железки отдаю. Она вдруг садиться на колени, кланяется мне, что-то говорит коротко, снова кланяется. Достает мечи из ножен. Я смотрю как завороженный. Она лезвия протирает, аккуратно кладет ножик поменьше (хотя какой там поменьше — от локтя до кончиков пальцев!) Потом большой меч тоже тянет из ножен и мне его протягивает, представляешь? Я беру, стоя на коленях, как какой-нибудь… этот… король Артур, о! И ничегошеньки не понимаю. Моя Пятница говорит что-то…
— Не понимаю, — говорю.
— Ты будешь моим помощником? — акцент у нее есть, но говорит чисто, легко понять.
Что тут мне остается, когда леди просит? Я киваю. Девушка просто расцветает. Скидывает с себя комбинезон, я отвожу глаза, но успеваю заметить, как нож в ее руках упирается… в живот?
— Эй, ты чего?
Дальнейший наш разговор… Вы никогда не пытались выяснить у полуголой девушки, зачем она собирается вспарывать себе живот? Как выяснилось, под помощью с моей стороны подразумевалось, что я должен этим большим мечом ей рубить голову! Не верите? Я бы тоже таким россказням не поверил! Минут пятнадцать мы препирались, пока она не уяснила, что я не собираюсь такой глупостью заниматься. Тут она фыркнула — точь-в-точь, как Бетси, когда рассержена чьей-то (моей!) тупостью и приставила нож к горлу. Собственно ей моя помощь, вроде как, и не очень нужна. Тут я стукнул себя (мысленно, слава Господу) и сам сказал: «Соображай, соображай, Джонни…»
— Погоди, Пятница!
— Меня зовут Судзуки! И перестань меня называть этой поганой кличкой!
— И совсем она не поганая… — и осекся. Девушка себя жизни лишить хочет, а я тут собираюсь ей про Робинзона рассказывать? Да и вообще он ниггером был. «Думай, Джонни!»
— Судзуки-сан, — я вспомнил, как у узкоглазых вежливо обращаться, повар рассказывал. — Я бы и рад тебе помочь. Но ты же видишь — мне не встать на ноги… Ты уж помоги до тенечка добраться, там я хоть к дереву прислонюсь…
Она задумалась. Потом, слава Господу нашему, накинула комбинезон и плечо подставила. Упали мы через два шага. Уж и не знаю, кто кого до тени тащил, но — добрались. А нож и железяка, которую она мне вручила, остались там лежать. Дотащились: «Слушай, Судзуки… вот флягу бы… воды…» — пока не успела опомниться. Как она покраснела, видимо вспомнила, что выпила все… Пошла. Пока она ходила я ножи — мечи в ножны упрятал и к деревцу поставил, чтобы на глазах не маячили. Попытался хоть рубаху постирать. Пару раз намочил, да выжал и то неплохо. Пока копался, Судзуки вернулась. Голова мокрая, фляга полная…
Как я пил…
А потом я попросил помочь добраться до ручья — одежду постирать. Да и ей не мешало бы…
Так и пошло. Мне еще дед говорил, что жизнь немила, когда нет работы рукам и человека рядом. Вот я эту работу и придумывал. Не подумайте, что девушка так просто отступилась. За этот день раза три собиралась, но… я ведь без нее действительно мало что мог. А она без меня. Вместе как-то полчеловека получались. А ракушек, я с той поры видеть не могу больше! Их можно есть сырыми, Судзуки научила. Не могла же она бросить меня подыхать, верно? Не могла. Поэтому мы смерть откладывали и откладывали…
А ночью я выл от боли в голове и катался по траве. Не представлял, что бывает такая боль. А Судзуки полночи мне ладонями виски держала. Знаете — отпускало. Пока она руки держит — не так болит.
А наутро у нее кровь пошла. Ну, понимаете… Я боялся, что истечет вся. Вчера мне воду носила и бегала. А сегодня лежит и не встает, белая как бинты. Я все на свете проклял. Сидел рядом, держал за руку и про ферму рассказывал. И сказки еще. Как старик быка продавал за кошачий смех. Как Братец Лис попался в смолу… Я все хотел, чтобы она улыбнулась, понимаете?
И она мне рассказывала. Как отец ушел на корабле и не вернулся. Как ее брат погиб под бомбежкой, как они с матерью и двумя мелкими через полстраны шли. Сейчас в Нагасаки живут, у дальних родственников. Она переводчиком была, а как брат погиб… она себя за мужчину выдала и в стрелки попала на «Норму». «Чтобы…» — тут она запнулась, — «чтобы вы почувствовали как это, под бомбами…» Мы долго молчали.
А я ей рассказал про Головешку и его чайку. И про Сэма, как тот в карты мухлевал. Его поймали и бить собрались, но командир не вовремя приперся. Сэм со страху добровольцем вызвался... медаль Конгресса и вечная память. Да и Джодди-младший, хоть и порядочная скотина был, а все-таки…
Она мне рассказывала, почему в тумане нельзя оборачиваться. Что в полнолуние можно увидеть человека без лица, и он заберет твое лицо, если испугаешься. И про водяных капп, какие они зловредные; я и не знал, что они всю ваксу съели на базе, скорее всего… Все на нашего каптенармуса думали, а оно вот что.
Все закончилось на девятый день нашего пребывания на острове.
Закончилось шумом мотора. Гидроплан. Чей вот только? Джоки, что б их! Значит пленный из нас все-таки я. Пока Судзуки форму оправляла, я постарался тоже поприличнее выглядеть. Получилось плохо, так мне кажется. Ладно. Тут уж ничего не поделать, остается, как говорил мой дед: «Подтянуть лямки штанов…» Подтянул.
Из гидроплана выпрыгнул какой-то чин в очках. Все не так обидно, сдаваться офицеру У меня дед матери в плену побывал… Ничего, переживем. Глядишь, война и кончится.
А этот джок увидал меня, как я навытяжку стою на пригорочке, ухмыляется, из кабины вытаскивает винтовку и мне в ногу. Навскидку. Хорошо стреляет, зар-раза. Я кубарем покатился вниз… больно-то как, матушка. И покатился я в ложбинку, где ручей… Лежу я, смотрю в небо. Моря не видать, его от меня холмик закрывает... А на той стороне, словно коты ругаются. Это Судзуки и этот, в очёчках, мою душу делят… Отвоевался, парень. Похоже совсем. Двое как раз с холмика спускаются. Офицер винтовкой помахивает, как на прогулке, и лениво от Судзуки отмахивается. Неспешно спускается по холмику подходит ко мне и, не прерывая разговора, мне прямо по дырявой ноге, с размаху. Я света белого невзвидел. Этот гад дождался пока я корчиться перестану, и говорит Судзуки… да все понятно и без перевода. «Дескать, ты, солдат, вот враг (это про меня) убей и пошли скорее. Самолет ждет». Судзуки белая как мел отвечает… Не важно.
Офицер плечами пожимает. Винтовку перехватывает, ясно, пулю тратить лень, приколоть хочет, покрасоваться, видать. Я себе говорю: «Джонни, мальчик, а ведь ты обещал двадцать псалмов прочитать… Обманул, получается? Обидно. И нельзя сейчас начинать, подумает, что боюсь, раз молитву читаю. Нопарапон лицо забирает у тех, кто боится. А я не боюсь. Не боюсь...» Винтовку, гад, перехватил поудобнее…
Судзуки что-то вскрикнула, этот удивленно повернулся, дернулся закрыться винтовкой… Наставления знающие ребята писали. Винтовка пополам, голова пополам, очки… Вот, видите, половинка очков? Я их подобрал, когда Судзуки из кобуры пистолет забрала и пошла с самолетом договариваться. Договорилась.
Потом?
Потом не интересно. Я в госпитале провалялся до конца войны, комиссовали, конечно. С моей-то контузией. Судзуки…
Налейте еще.
* * *
Ты, Джеф, пару лет назад работу потерял, было такое? Ага, проклятые япошки своими машинами рынок заполонили, у вас пол завода вылетело? А как зовут главного в их компании? Не знаешь. А кто знает, ребята?
Верно, Мэтью подсказывает — Судзуки Мацори!
Еще по стаканчику?
1. «Джоки» — презрительное прозвище японцев во время Второй Мировой войны. (амер. военный сленг) (вернуться)
2. «Скрипун» — большой стационарный пулемет, устанавливался, в частности, на судах, для защиты от самолетов. (амер. военный сленг) (вернуться)
3. Краб — капитан корабля. (амер. военный сленг) (вернуться)
4. «…крылья точно в круг» — Имеется в виду конструкция прицела для стрельбы по самолетам (концентрические круги). Прицеливание предполагает, что открывать эффективный огонь необходимо с дистанции, когда силуэт самолета оказывается, по размеру среднего круга прицела. (прим. переводчика). (вернуться)
5. «Норма» — Легкий бомбардировщик тип 97. (амер. военный сленг) (вернуться)
6. Спасательные жилеты или, в английской терминологии — Personal Floatation Device (сокращенно PFD). (вернуться)
7. Джеферсон, Майк — боксер-тяжеловес, «последняя белая надежда», в 1936 году был арестован за махинации с налогами. (вернуться)