Новости разных литсеминаров

01.06.2011

Пресс-релиз третьего романного семинара под руководством Г.Л. Олди и А. Валентинова «Партенит-2011»

Литературный семинар под руководством известных писателей-фантастов Генри Лайона Олди и Андрея Валентинова состоялся в пгт. Партенит (АРК Крым) с 12 по 19 мая 2011 г. под эгидой общественной организации «Созвездие Аю-Даг».

04.09.2010

Общественная организация «Созвездие Аю-Даг»

ОБЪЯВЛЯЕТ

что с 12 по 19 мая 2011 г. в пгт. Партенит (АР Крым) состоится третий литературный (романный) семинар под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА «Партенит-2011». Полная информация по адресу: Сайт Крымского Фестиваля Фантастики «Созвездие Аю-Даг»

31.07.2010

На сайте litseminar.ru сформирована основа базы литературных семинаров. Вскоре здесь можно будет получить подробную информацию о постоянно действующих семинарах, а также узнать о семинарах прошлых лет.

Архив новостей литсеминаров
Рейтинг@Mail.ru

Новости литсеминара Егоровой и Байтерякова

Ближайший литсеминар

Пока дата следующего заседания неизвестна

Участники и произведения

    Программа обсуждения

    1. Идея (как основная мысль рассказа), тема, жанровый и культурный контекст
    2. Персонажи, их взаимодействие в сюжете
    3. Конфликт, сюжет, фабула
    4. Детали, фантастический элемент, стилистика, ляпы и прочие подробности

    За новостями следите в сообществе litseminar. С материалами можно ознакомиться на странице заседания.


    Предыдущий литсеминар

    Состоялся 18 марта 2012 года в Москве.

    Участники и произведения

    Отчеты и другие материалы выложены на странице заседания.

    Информация по проекту

    14.08.2011

    13 августа прошло 19 заседание нашего литсеминара. На улице стояла жара, но еще более жаркими были обсуждения. Новые участники оказались серьезными и интересными писателями, а ветераны, как обычно, докапывались до системных особенностей творчества и делали далеко идущие выводы.
    С материалами семинара можно ознакомиться на сайте.
    Следующий литсеминар планируется провести на Звездном мосту. Запись мы будем вести в жж litseminar, так что следите за новостями.

    25.05.2011

    Состоялся 17 мая 2011 года в Партените, в рамках романного семинара Г.Л. Олди и А. Валентинова. Это был самый крупный семинар — обсуждалось 14 рассказов, заседание проходило весь день.
    Кроме семинара мы сделали доклад о девяти психотипах сценаристики — «исправленный и дополненный».
    Еще один итог семинара: по рекомендации руководителей семинара Наталья Егорова стала кандидатом в члены Союза Писателей.

    05.03.2011

    18-й литсеминар планируется провести в мае 2011 года в Партените, в рамках романного семинара под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА .
    Ведется набор участников.

    26.02.2011

    17-й литсеминар состоялся 26 февраля 2011 года в Москве.
    Участвовали: Сергей Сизарев, Ольга Дорофеева, Наталья Витько, Светлана Таскаева.
    Ведущие семинар Егорова и Байтеряков прочитали лекцию о 9 типах героев в сценаристике и проиллюстрировали ее разбором рассказов участников, а также рассказали как они использовали типизацию при разработке своего рассказа: «Вкалывают роботы, счастлив человек».
    Материалы 17-го литсеминара выложены здесь.

    20.10.2010

    16-й литсеминар состоялся 20 ноября 2010 года в Москве.
    Список участников: Сергей Сизарев, Сергей Буланов, Дэн Шорин, Анна Донна.
    Ведущие Егорова и Байтеряков рассказывали о расстановке «крючков» в остросюжетном произведении на примере своего рассказа «Паникерша» (этот рассказ разбирался и на 15-м семинаре, но в учебных целях решено повторить обсуждение).
    Материалы 16-го литсеминара выкладываются здесь.

    Архив новостей проекта «Литсеминар»

    Книга и Медведь

    (Рассказ; литсеминар №12)

    ...вещи приятней, в них нет ни зла, ни добра.
    И. Бродский

    Здесь над всем властвует равнодушие. С сумками, обернутыми скотчем, с бесформенными мешками и потертыми чемоданами, держа орущих детей на руках — человечество проходит мимо. Мимо горя других людей, чьей-то боли, чужого отчаяния. Если существует Чистилище — оно здесь: толчея, гомон, запах застарелого пота и — равнодушие. Королева этих мест, слоноподобная тетка, в рубашке, разошедшейся между грудей, тащит баул прямо по чужим ногам. Возмущайся, кто смелый! Мужичонка в кургузом пиджачке, вытертом до полного изумления, подсаживается к незнакомцам. «Червонец до получки, братан, ну...» — и нетерпеливо постукивает по полу копытом. Тянет гарью. Молодой парень с «ирокезом» и в майке: «Хороший индеец — мертвый индеец!», беспробудно дрыхнет, развалившись на выставленных в ряд баулах. Время от времени он ворочается не просыпаясь и облизывает пересохшие губы змеиным раздвоенным языком.

    Никому нет дела до девушки беззвучно плачущей на скамейке. Ненавижу вокзалы.

    ...и тоже пройду мимо.

    Не мне менять этот мир, мне — к пятой платформе.

    * * *

    Засмотревшись на местную «экзотику» (глаза бы мои ее не видели!), не разглядел карлика, прущего навстречу. В общем, урок мне: «Под ноги смотри, скотина!» Острым краем ящика — под ребра: «Ай!»; клюка заехала по колену, да так, что я аж присел. Перед глазами мелькнул нос с поросшей волосами бородавкой, злые глаза, козлиная бородка; тут бы меня и похоронило под свертками, коробочками, ящичками — карлик, действительно карлик, ростом дай бог мне по пояс... ну, чуть выше, — пёр, как дикий кабан веAной, навьючен огромной грудой вещей. Я дернулся, спасая свою голову от примотанного проволокой чайника, равновесия не удержал, попытался схватиться за проплывающий мимо тюк; рука соскользнула, и я позорным образом уселся прямо на пятую точку. Следующие десять минут я ошалело наблюдал, как мимо проплывают вещи, взгроможденные друг на друга: какие-то железки, завернутые в парусину, пузатые клетчатые сумки, воткнутый во все это ярко-красный пожарный багор и привязанная к нему птичья клетка со злющим котом внутри.

    Эта позвякивающая, воняющая, трясущаяся гора давно продефилировала мимо, а я все пытался понять — что это было? «Вокзал, сэр!» Вокзал...

    Хватит рассиживаться, на поезд опоздаю! Я начал вставать и обнаружил в своей руке... книгу. В засаленной кожаной обложке, большую, с мой ноутбук размером, а толщиной раза в два побольше. «Похоже, случайно ухватил, пытаясь удержаться», — подумал я, и ходу, ходу! Догнать карлика, вернуть? — куда там! Поезд ждать не будет!

    Успел.

    До города на Неве, как известно, ночь. Бывают разные попутчики: разговорчивые, занудные, замкнутые... и, идеальный вариант, когда едешь один в купе. Редко, но такое случается. Я до последнего в этот расклад не верил; однако все необходимые формальности свершились, по купе плывет запах осенних яблок, поезд грохочет по первой стрелке. Запах яблок? ...и еще осенней листвы, подсыхающей после дождя. Аромат расставания.


    Мы шли по аллее, Ольга набрала полные руки огненно-красных, бордовых, желтых листьев и складывала их в венок, в диадему, в корону. Осенняя принцесса: «В королевы мне не по возрасту!»


    «Господи, я что, — всегда буду это помнить?..» — и честный ответ: «Да». Наша последняя прогулка по шуршанию упавших листьев; прозрачное небо и паучок, перекинувший через тропинку серую нитку. И дай мне бог просыпаться за миг до того момента, как она сказала: «Прости, но нам надо... — запнулась, — надо поговорить. Я, как могла, откладывала этот разговор, но...» Просыпаться и несколько секунд не помнить, что разговор был; потом мы сидели на диване и делили книги, подбрасывая монетку в воздух, и она смеялась каждый раз, когда не угадывала какой стороной упадет монетка. А я снова и снова выигрывал эти чертовы книги, одну за одной, снова и снова. И через два дня помогал ей загружать вещи в поезд; выронил чемодан, он распахнулся, ударившись о перрон. Выигранные мной книги высыпались на асфальт; ее любимые книги, которые я тайно положил в багаж. ...Несколько секунд, между сном и явью, не помнить, не верить — вот мое предрассветное счастье.

    Не помнить — не получается.


    ...Ольга в короне из листьев, и пальцы пахнут антоновкой.


    С тех пор дорога до Питера стала для меня мукой смертной. Сейчас я лягу на полку и восемь часов буду слушать, как стучат колеса. Не уснуть. «Тоска, тоска и лист печальный, плывет над мглой первоначальной...» Не отвлечься от мыслей, ничего, кроме грохота колес и безнадежности, которую я везу из Москвы — в Питер. Надо себя чем-то занять.

    Огляделся. Полки обтягивает потрескавшаяся подделка под кожу, сиротские покрывала поверх матрасов, на столике — Книга. Черная обложка с застежками, запирающими фолиант, металлические уголки по краям. На обложке уже практически не видно выдавленного узора, сгладился со временем. Я присмотрелся — что-то типа герба. Оч-чень интересно. Минут пять мой палец скользил по шероховатой коже; кажется, вот-вот сумею этот герб «увидеть». Еще раз провел пальцем по рисунку. Здесь край гербового щита и девиз... девиз... «Осень приходит к каждому»? Удивительный девиз. Очень... мой.

    Я открыл глаза.

    ...Черная книга, чуть видное тиснение, прорезные металлические уголки по краям. «Горящими листьями пахнет в саду...» Я вытянул сначала один, затем и второй ремешок из креплений и откинул обложку. Книга старинная, это я чувствовал с той минуты, как она попала мне в руки, но что она настолько старая — не ожидал. Похоже, даже рукописная. Лежит, распахнутая на первой странице, ни названия, ни автора. Форзац со еле видным «звериным» рисунком, фронтиспис, на котором выцветшими полуштрихами проступает герб с «моим» девизом — нет, не разобрать! — белый лист и сразу первая страниFа текста. Отступ на треть листа, тщательно вырисованный инициал — ящерица, прячущаяся в траве и листьях, и — текст. Текст, написанный незнакомыми буквами, непривычными... неприятными. Если бы жуки обрели разум, победили человечество и начали писать мемуары, таким был бы их алфавит: буквы, изломанные в неожиданных местах, заканчивающиеся бессмысленными штрихами, с утолщениями, напоминающими надкрылья. Прописи из одних «ж»: жалость, жадность, жестокость...

    Я потряс головой: «Отстаньте!» В окне промелькнула какая-то станция. Эти ж-жуки... И чай давно остыл. Вышел в коридор. Постоял, прижимаясь головой к холодному стеклу. Зажмурился. Под веками затихало шевеление жесткокрылых. Подождал несколько минут. Мелькнула еще одна станция. Ладно. Вернусь в купе, закрою книгу и спать. Может, хоть на этот раз усну. Вот только на буквицу еще раз взгляну, действительно ли она настолько красива, как мне показалось; не успел разглядеть толком, отвлекся на жукеров.

    ...Ящерица выглядывала из травы и, казалось, подмигивала мне. По зеленоватым чешуйкам ее спины пробежал солнечный блик. Я протянул палец, желая дотронуться до изумрудного сияния, ожидая, что ящерка метнется в сторону, спрячется... чешуйки были прохладными; я погладил эту красавицу: от треугольной головки — по разноцветной спине и дальше, дальше, вдоль завитка хвоста. Палец скользнул по чешуйкам и «вылетел» в скопление жукообразных букв, в их жужжание...

    В институте у нас была такая «игра»: опускаешь руку в кювету с жидким азотом и мгновенно выдергиваешь. Если выдергивать достаточно быстро, то ожога не будет, но в твою ладонь впиваются тысячи крохотных ледяных челюстей. Впиваются и отпускают. Рука дымится, азот вскипает на коже. Вот и сейчас — тысячи, миллионы крохотных ледяных жучков вцепились в кончик моего пальца и начали вскарабкиваться по нему. Они вгрызаются в палец, и я уже не чувствую своего ногтя, лишь холод со страницы льется мне в руку. Все как не со мной происходит, как во сне. Запах антоновки, ящерица шевелится в траве, и миллиарды ледяных жучков грызут палец. Я веду руку вдоль строчки, буквы под моими пальцами: изворачиваются, трансформируются, плывут... и становятся мне понятными. Я могу читать этот текст!

    Я растерялся и не заметил, как палец дошел до конца строки. Тут бы мне и продолжить с начала следующего ряда знаков, верно? «Нет, не верно», — улыбнулась ящерка. Действительно, не так. А как? Был у древних римлян такой способ записи текста: «бустрофедон», в дословном переводе — ход быка. Бык, вспахивая поле, доходит до его края и разворачивается вместе с плугом; и я повел палец справа налево, справа... на... лево... уже не чувствуя его по второй сустав. Биллионы крохотных жучков впрыскивают яд мне в кровь, леденят мышцы, впиваются в кость. «Ох!» — «Не бойся! — шепнула мне ящерка. — Читай». И я стал читать. А рука уже и не своей волей: слева-на-право, справа-на-лево... Я шел по этому Тексту, как бык через поле; бык, чей день никогда не кончится; бич опускается на спину, я наваливаюсь на хомут плуга и вижу только полоску земли в двух шагах перед собой. Шаг, шаг и еще шаг. И солнце, чертово солнце сдирает кожу, а на свежие раны спускаются мухи, проклятые мухи, как жарко! Как холодно...

    Ближе к концу листа мне пришлось вести палец по странице, обхватив запястье левой рукой. Правую же руку я не ощущал до самого локтя. И когда палец соскользнул с жужжащих букв — я по-прежнему не чувствовал руки. Палка, бесчувственная деревяшка, мертвый предмет — вот моя правая рука. Прочитанное горело у меня в мозгу, я понимал, что никогда не забуду ни буковки, ни запятой в этом Тексте... Но осознать о чем же я прочел — никаких сил уже не было. Рубаха прилипла к спине, мокрая, хоть выжимай. И, проводив глазами ящерку, юркнувшую за переплет, я увидел на месте «жучиного» текста — белоснежную страницу.

    И обрушился в обморок.

    Разбудил меня грохот проводницы в дверь. Полуденницы, полуночницы, проводницы... пробормотал я и проснулся окончательно. «Извините, извините, проспал». ...а Книга на столе закрытая, и даже ремешки заправлены в крепления! Сгребя свои вещи, я протиснулся мимо взбешенной женщины (долгонько ей пришлосL стучать!) и вывалился на перрон. Вот тут-то земля и решила вывернуться у меня из-под ног. Я устоял, но... «Залил зенки!» — в спину. «Спасибо, добрая женщина, я не пил... совсем нет». Просто обессилел, да. Никаких сил нет: идти, нести тяжеленную сумку и эту Книгу, весящую, как все грехи человечества. Меня еще раз качнуло. И стоять на месте сил нет тем более, поэтому остается... Ах, да! Уговорить сделать первый шаг, один лишь шажок, а потом вы, ноги, отдохнете. Так, где обманом, а где и угрозами, добрался до лавочки и рухнул на нее. Попытался отдышаться и осознал, что слаб, как перенесший лихорадку миссионер, который без помощи чернокожего слуги и до кустиков не доберется. Да где тот слуга? Меня бьет частая дрожь, первый же милиционер примет меня не за пьяного, как та полуночница-проводница, а прямиком за наркомана в ломке. Мне в гостиницу надо! Отоспаться и обдумать все. Да, в гостиницу. Если не спешить, идти вдоль стенки и часто отдыхать... «Короткие переходы и короткие остановки...» — откуда это? Неважно.

    «Михайло Валентинович, кого ты пытаешься обмануть? Тебе не добраться до гостиницы. Тебе и до выхода из вокзала не дойти, вон как руки-то трясутся». Бомж в замызганной шапочке шарахнулся от разговаривающего с самим собой барином. Я вытянул пальцы, пытаясь унять дрожь, и увидел... увидел... Ноготь на пальце, которым вчера «вспахивал» текст, — перекрутило. Вы когда-нибудь грели пластмассу? Она сначала плавится, а потом начинает пузыриться и чернеть. Ноготь так и выглядел — словно я подержал его в огне.

    ...До гостиницы б дойти.

    Не понимаю, как меня не повязали. Почему я не бросил сумку, пока по вокзалу ковылял, — не знаю. Вру. Знаю. В сумке Книга. «Ковыляет по курганам... путник с грузом на весу... это я без Себастьяна... ящик золота несу...» Рубашка промокла, высохла и еще раз промокла. Волосы превратились в слипшиеся сосульки. Я шел на злости, на ненависти к самому себе, на желании... Не помню. Из вокзала я вышел и до перехода добрался.

    ...Зеленый сменился на красный несколько раз и снова — на зеленый. А я все уговаривал свои ноги, что им надо-то всего лишь во-он до той полоски асфальта посреди дороги дойти. А машины — пустяк, что нам машины, они и ездят-то медленно. Уговорил, не уговорил — не знаю, но сколько можно висеть, обняв светофор, под укоризненными взглядами прохожих? Вперед! Я сделал несколько шагов.

    Тут-то конечности припомнили мне все грехи: и что от обезьяны произошел, и что с четверенек встал, и все обманы сегодняшнего утра. ...Сначала меня швырнуло к бабушке, которая отгородилась огромной сумкой. За секунду до столкновения меня повело вправо и солидный мужчина брезгливо отшвырнул меня. Спасибо, добрый человек! Вот сейчас я запнусь о... Честное слово, я не нарочно! Людским потоком меня бросило о переходящую через дорогу девушку. Я не хотел ее пихать, сбивать с ног, виснуть на ней; даже протянул руку, чтобы предотвратить столкновение. Правую руку, с исковерканным ногтем. И (я не хотел!) в момент, когда моя ладонь уперлась ее в плечо (девушка испуганно взглянула на меня), не понимая, что делаю, я прошептал короткое «жучиное» слово, которым заканчивался прочитанный вчера текст.

    Все.

    В смысле: слабость ушла, и я спокойно перешел улицу.

    Девушка... у девушки подогнулись ноги, и она упала на мостовую.

    Слабость ушла. Нет, не так. Меня переполняла щенячья радость, я чувствовал, что весь мир меня любит, и я люблю всех, и обожаю этот проклятый город под низким небом. Город, когда-то укравший у меня любимую. «Эй ты, северная морда! Я тебя прощаю, я тебя люблю!!!» Я взял, да и встал на руки: «Что, съели?!» Парень с дредами подмигнул мне, и я рассмеялся в ответ: «Джа любит нас, брат!» В гостиницу, в гостиницу, переодеться и — на работу!

    И затормозившая за спиной «скорая» не испортит мне настроение.

    * * *

    Дело, приведшее меня в Питер, было муторным; из тех, которые народная мудрость справедливо нарекла «чемоданом без ручки». А вот, надо же, всё одно к одному, проблемы решаются практически без моего участия. Я лишь сижу и киваю. Киваю и улыбаюсь. И мне улыбаются в ответ. Проблемы решаются поскольку я обаятелен сверх всякой меры и каждому х>чется сделать мне что-то приятное! Я радостен и делюсь своим счастьем, своим желанием жить. Я позитивен, черт побери! Так и надо делать дела: весело, не напрягаясь, чувствуя себя на волне успеха...

    Хорошо понимаю, почему официантка четвертый раз проходит мимо столика. Стоит мне приложить капельку усилий: «Во сколько вы заканчиваете работать сегодня?» Ага. И утром она проснется в постели с занудным мизантропом. То есть со мной, а-ля натурель. Стоп.

    Давай по порядку.

    Предположение, что завтра все будет как прежде, мгновенно вогнало меня в злую тоску. И официантка уже улыбается как-то неуверенно... «Еще пива!» По порядку: «Эйфория моя, и необычная коммуникабельность, и прочие приятные последствия — от избытка сил ...которые я украл у девушки на переходе». Наверное, я помрачнел еще сильнее, ибо лицо официантки стало совсем испуганным. «Сил мне с избытком хватило на весь день. А ее увезла «скорая»». Я выругался в голос и грохнул кулаком по столу. Парень в как-бы форме, скучающий у входа, дернулся, но, наткнувшись на мой взгляд, сник и не стал мне мораль читать. Умничка.

    Силу я своровал. «Украл», — проговорил я вслух, делая это непреложным фактом. И хватило этих сил до вечера. Какие-то опивки еще в крови бродят. Похмелье завтра будет жутким. И не от пива похмелье — от ощущения себя сильным?.. уверенным?.. самодостаточным?.. Нет, все не то. Я себя чувствовал, словно только таким должен быть. Всю жизнь таскал на плечах каменный жернов, свыкся с ним, привык считать, что только так и можно жить: помаленьку, аккуратно, не дергаясь. И вот на день с меня этот камень сняли. Завтра снова под ярмо?! Я почувствовал, что бешенство подступает к горлу... эти шуточки я знаю. Ольга меня почему бросила? Да в том числе и потому, что ярости я своей много воли давал. Меня на этом не возьмешь.

    ...а вилку, скрученную винтом, я под стол аккуратно спущу.

    Продолжим подводить итоги. «Девушка, счет, пожалуйста!» Силу я уворовал потому что... потому что... Не хотел я. Я перейти улицу хотел, под машину не попасть, в ментовку не загреметь. А силу я красть не хотел. ПолучаеBся, что я ее украл просто потому, что мог это сделать. И сейчас могу повторить этот номер. Текст из Книги горит у меня под веками; я могу перечитать его с первой до последней буквы. Знаю — можно не все силы забрать, а по чуть-чуть «отпить»; это я спервоначалу не рассчитал. Могу себя «на полную» подзарядить, если донору повезет — выживет!.. Официанточка подойдет счет забрать, дотронуться до ее пальцев, прошептать «жучье» слово... И летать под небесами, снова быть самим собой. А девушка... ну девушка. Молодая, сильная, сердечного приступа не будет, так, легкий обморок.

    Я вонзил себе ногти в ладонь: «Значит, так ты запел, Михаил сын Валентинов, собачий пасынок. Ничего, тридцать лет прожил, себя не любя, — еще столько же проживешь, не подохнешь! А подохнешь — туда тебе и дорога, раз начал видеть в людях батарейки для собственной подзарядки! Не любя себя, прожить можно, а вот не уважая...» Мне так стыдно не было с того самого раза... никогда мне так стыдно не было.

    «Важно не что ты умеешь, важно — что ты делаешь. Или не делаешь. Один раз я ошибся, больше такого не повторится. Точка».

    А «похмелье» действительно вышло жутким.

    Следующие две недели я ходил сам не свой. Отвечал невпопад, замолкал на середине фразы, ловил на себе сочувственные взгляды. Что-то делал по работе. Мне было пусто. Чего хотелось — так это в Книгу заглянуть. Хоть одним глазком. Как там ящерка поживает?

    Ноготь с пальца сходил мало-помалу.

    Дела свои в Питере я закончил и обратно ехал в купе с жутко болтливыми тетками и мужиком, храпевшим так, что чертям в аду тошно!

    А после на меня навалилась тоска: лежать, смотреть в потолок и выть. Не просыпаться по утрам. Еда была безвкусной — будто пластмассу жуешь. Краски выцветшие, словно осень уже вступила в свои права и не сентябрь на дворе — промозглый ноябрь. А, что тут говорить!

    Когда «обгорелый» ноготь слез полностью, из-под него стал проступать новый, желтоватого цвета и чуть более толстый на вид. А пока что я щеголял пустой лункой из-под ногтя, как «жертва пыток». Виталик пошутил, курицын сын! Язык как помело, скажу я вам. Он, усмотрев мое смурное настроение, потащил меня «в шикарную компанию, к совершенно незамужним девушкам!» Девушки действительно... Марию я проводил до дому, и, по-моему, она обиделась, что не попытался ее поцеловать. Не могу. Понимаю, что три года прошло, что Ольга в своем браке счастлива, да и карапуз у нее замечательный. Не могу.

    ...Мне снова Ольга начала сниться, только теперь и во сне я доподлинно помнил, что, когда наша прогулка подойдет к концу, она начнет разговор. Помнил... и не хотел верить. И просыпался каждый раз, когда Ольга, еще стоя на одной ножке (снимала туфельку, а я вытряхивался из куртки), поворачивалась ко мне... я знал, что сейчас она скажет, балансируя на одной ноге: «Прости...»

    Я просыпался и уже не мог заснуть.

    ...Тогда-то я в Книгу и заглянул — третий раз проснувшись за одну ночь.

    Книга вся состоит из рукописных Текстов. Какие побольше, какие поменьше. Тот, что сразу после опустевшей страницы, — раза в полтора длиннее уже прочитанного мной. И каждый из Текстов написан своим языком, со своим алфавитом. Про буквицы я молчу; любая — произведение искусства, каждая наособицу. Мне почему-то казалось, что стоит начать читать книгу — боль отпустит. А потом я останавливал себя: «Вспомни, чем это закончилось в прошлый раз». Нужно припрятать Книгу подальше и больше не открывать... Да, я так и сделаю.

    Марии позвонить бы, пропадает хорошая девушка... Тот вечер мне на пару часов напомнил как это — быть живым человеком.

    А позвоню я ей, и — что? Никогда не был «светским львом» — медведь я, медведь. Вполне имя свое оправдываю. Уж чего Мария во мне углядела, пока я на вечеринке в углу отсиживался да единственный бокал с вином в руках вертел (так и не допил, кстати)... Ну приду я на встречу с ней — и? У меня уже был печальный опыт.


    Девушка звонкая и смешливая, как сейчас помню — Алина. Мне не требовалось говорить, ее хватало на двоих. И все вроде шло «как положено» до тех пор, пока я не назвал ее Ольгой... три раза за пять минут. Наверное, не надо было извиняться каждый раз? Не стоило приходить на свидание, когда ты не способен думать ни о чем, кроме того, что это свидание — не с Ней.


    «Нет выхода, — я прошелся по комнате, продолжив разговаривать сам с собой. — Если бы я мог заставить себя не вспоминать об Ольге, ну хотя бы пару дней подряд, может какие-нибудь отношения и могли завязаться. А так, — мысленно я махнул рукой. — Три года прошло а навязчивые мысли никуда не делись. Словно вчера все было. И эта поездка в Питер...». Тут я запнулся в своих мыслях. «А ведь был момент, — проговорил я вслух, — ...если впасть в бесшабашное состояние, от которого я пригубил, можно... — я сделал круг по комнате, — можно самого себя обмануть! Сделать вид, что я нормальный, что не было никаких невосполнимых потерь, «спрятать тоску под коврик», просто — жить!». Мечты... Легче сказать, чем сделать. Как превозмочь отчаянье?

    ...Ведь в эйфорию я впал, когда... «Договаривай, Михайло!» ...когда я «ограбил» ту девушку. «Еще раз чужого захотелось?» — тут должно быть нецензурное слово, да сумел я сдержаться; Ольга мне всегда говорила, что даже в адрес самого себя ругаться нехорошо. «Ни за что!» — «Тогда?..» — «...»

    «Великолепный разговор получился, шизофреник ты мой полуночный» — проговорил я вслух и собрался попытаться заснуть еще раз, как мерзкий внутренний голос взял свое слово: «Кто тебе сказал, что только хорошеньких девушек «высасывать» можно, вампир ты доморощенный? Вот как ты, Михайло, относишься к... к крысам, к примеру? Очень дорожишь их жизнями, а?..»

    Этой ночью я не заснул, ворочая идею и так и сяк — и не находя в ней изъянов.

    Ох и повеселился, наверное, таксист, везший меня на следующий день домой. Парень, поперек себя ширше (или ширее?), в общем — юношеские занятия штангой сказываются; нехилый такой парень везет клетку с десятью белыми крысами и блаженно улыбается. Умора!

    ...На следующее утро я стоял у Марии под окном. Точнее — около подъезда. С букетом белых роз. Ольге я никогда... «Отставить, Михаил!» С шести часов утра, между прочим. И нечего хихикать, я что, знаю, когда она на работу уходит? Бабушки, тетеньки и прочая живность, населяющая многоквартирный дом, имели замечательную возможность почесать языками впоследствии. И не знал я, что ее мама в шесть тридцать пуделя выводит гулять. А в семь пятнадцать Мария, раскрасневшаяся, смущенная, в курточке поверх халатика, выбежала ко мне и силком затащила в гости. Хорошо что я с мамой вежливо поздоровался, когда пуделек меня обнюхать подошел. Я вообще — вежливый, если что. Мама с папой переглядывались таинственно, как умеют только родители, обнаружившие, что у их дочери ухажер объявился; Мария краснела, халатик на ней распахивался, я отвечал на вопросы о своей личности...

    Утро положительно удалось.

    Лишь потом я догадался, что если я могу «подзаряжаться», то и Книгу могу невозбранно читать. Только с количеством крыс промахнулся. Десятка не хватило. Я их «до дна» выпил, а все равно холод добрался до плеча и начал переползать на грудь. Тут все и кончилось. Я проследил, как белоперая цапля важно продефилировала к обрезу страницы, и снова — обморок.

    Люблю город Москву. Все можно решить, были бы деньги. Даже чтобы «моему ручному удаву» привезли крыс на дом. А уж до двери я дополз.

    Трех десятков тварей хватило «разморозить» руку и чуть «подкормиться». А прочитанный Текст даровал мне возможность открывать замки. Любые. Просто подойти, положить руку на замок и сказать два слова. Хорошо хоть почти не устаешь от этого умения, а так — дурацкая способность, бессмысленная. Ладно, потеряю я ключи спьяну... Или нет, я теперь могу подрабатывать открыванием замков. «Муж на час! Открою любые замки, сниму венец безбрачия!» Каюсь, не удержался, выложил такое объявление в интернете. Был неприятно удивлен количеством идиотов... точнее — дур на этом свете. Стер. Потом неделю получал слезные письма о помощи во втором вопросе.

    ...Когда из дома уходил — не удержался, на своей двери замок сначала отпер, а потом и запер — два коротких слова.

    Удобно.

    * * *

    На маникюр сходил. Мастер посмотрела мои ногти, поцокала языком: «Отрастил коготь, молодой человек!» И ведь верно — коготь, не иначе. Она его подпиливала долго, кусачки не берут, представляете? Но и с этим справился.

    Что еще? Работа? Я перед ответственной встречей пару крыс «приговорю» — и все как по маслу сходит. Меня даже заметили. Пообещали, что если так дальше пойдет — не миновать мне премии, а то и повышения! Ну, я проникся. Обещал, что: «Я, как и весь советский народ, в едином порыве, на благо родной конторы...» Шеф похихикал.

    К тому времени еще три Текста осилил. Жуткий расход крыс. Уж и не знаю, какого удава за мной числят в фирме, откуда я крысюков заказываю. И о чем будет следующий Текст — не угадаешь. Последний, к примеру, как лечить раны. В принципе — полезное умение. С этим умением одна беда — приходится своими силами расплачиваться втройне и вчетверне. Царапину залечил, а потом пластом лежишь. На чем-то серьезном можно и насмерть надорваться.

    Жизнь пошла размеренная. Мы с Марией женихаемся: я сразу решил, что никаких отношений кроме «серьезных» мне не надобно. Поскольку любые отношения мне такой кровью даются, что нет у меня никаких сил что-то в своей жизни «переигрывать». Не думал, что решусь второй раз с кем-то на близость, а раз решился — надо «взять этот вес». А Мария... девичья душа — потемки. Я ее отношение к себе не понимал долгое время. Ухаживания принимает, радуется, видя меня. Но какая-то неуверенность проскальзывает в словах, в интонациях, в брошенном через плечо взгляде. Словно она все ждет, что я в воздухе растворюсь. А я как представлю привидение моей комплекции — боже ж ты мой!

    Остался еще один вопрос. Я три года чем-то вроде монаха жил. А тут ее мама-папа мне умильно улыбаются, моя мамахен уже ее «доченькой» зовет. Да и сама Мари явно «за». А я... не знаю. Мне стыдно, что ли? Как будто измену затеваю.

    Чем дальше, тем больше чертова «постель» вставала между нами. Думаю, после свадьбы я бы смог себя переломить, а пока получалось странно. Мы целуемся, а я думаю об Ольге и непроизвольно отстраняюсь... Или еще что-то в этом роде. «Накачка» не помогает до конца. Осталось только дождаться, когда терпеливой Мари это надоест окончательно. Но получилось по-другому.

    Как раз закончил очередной Текст, и — звонок в дверь. Мари в гости заглянула. Сказать, что «с крысами» мне стало легко Книгу читать, это соврать, и сильно. Я перестал ощущать, что умру в процессе изучения, — это да. Но чтобы без проблем — нет. А данный Текст еще и неожиданно тяжким оказался. Словно я сквозь кустарник с шипами проламываюсь, оставляя на иглах куски шкуры. Продрался, еле жив от усталости; а по комнате дохлые крысы разбросаны.

    ...есть такое понятие: «холостяцкий беспорядок».

    Проблему с крысами я решил радикально — выбросил за окно на радость прохожим. А вот проблему с самим собой... У меня одно желание сейчас — упасть и умереть. Ничего больше. Мари входит, видит меня в запредельной усталости, а дальше мне предстоит долго и мучительно врать. Изворачиваться, недоговаривать. Ненавижу. ...Не открывать Мари дверь? Я что, чем-то недостойным занимаюсь? Да и испугается она, выйдя во двор: там — несколько десятков дохлых крыс. Это аргумент оказался решающим, и я открыл дверь. А чтобы не объяснять свое состояние — с порога заключил ее в объятия. Ну и... все.

    А пятью минутами позже понял, как сглупил. У нас первое, ну, совсем близкое, свидание. Мари очень красивая женщина, мне умирать от страсти положено. А я пытаюсь не заснуть, под веками бьется только что прочитанный Текст, и сейчас она заметит, что я на нее реагирую не так, как должен мужчина реагировать... Эх! И смех и слезы.

    Я смухлевал. Стыдно, но это так. Только что воплощенный во мне Текст давал возможность любую эмоцию у собеседника вызвать. Я и вызвал у Мари ощущения, возникающие на пике наслаждения... не хотел ее расстраивать, ведь подумает, что это с ней что-то не так, раз я не реагирую, ...а когда она отдышалась, то ни моя вымотанность, ни что еще значение не имело. Маша мне в плечо ткнулась и уснула мгновенно. А у меня в голове одна фраза крутится: «Надо кошек попробовать».

    Я правда не хотел мухлевать. У меня другого выхода не было.

    Ведь так?

    Похоже, для Мари этот эпизод значил больше, чем просто близость. Что-то она для себя решила, и наши отношения окончательно стали «семейными». О браке мы не заговаривали, а что тут обсуждать — осенью, конечно. Я не до конца уверен, что хочу этого так скоро... осенью поговорим. Все может подождать до осени. Мари у меня ночует время от времени, все замечательно. Но кошки...

    Кошки оказались решением проблемы. Будь это собаки, я бы отказался от чтения Книги, скорее всего. А кошки — бессмысленные животные, эгоистичные и вероломные. И, похоже, у них действительно девять жизней. Кошка пару десятков крыс заменяла легко. Остались две проблемы: откуда их брать (не заказывать же, как крыс, в зоомагазине?) и Мари. Я представил, что я ей пытаюсь объяснить, что вот эти замур-рчательные меховушки предназначены как приправа к чтению... И меня пробил нехороший смех. И еще я боялся, что Мария появится не вовремя. Между прочим, ключ от квартиры у нее уже был! Я не знал, что будет, если меня в процессе «чтения» прервать, но подозревал — ничего хорошего.

    Плюс мое состояние «сразу после». Обмороки, слабость, потеря сознания, сон по двое суток... и прочие прелести того же рода. Мари все это как объяснить? Она ведь меня к врачу потащит, как положено будущей идеальной жене. Читать Книгу где-нибудь кроме как дома я побаивался. Да что там — откровенно боялся. Во-первых, я не знаю, сколько времени мне потребуется, чтобы новый Текст освоить. А вдруг снова — десять часов, как тогда, когда я управление предметами осваивал. Правда, чтобы сдвинуть, а тем более поднять в воздух что-то тяжелее стакана, нужна уйма сил; после до кровати не доползти. Мухлевать на соревнованиях по тяжелой атлетике не получится, братец медвежонок!

    Кроме того, я уже понял — прочитанный текст стремится воплотиться в реальности, я должен его как можно быстрее применить. Хотя бы один раз. Дальше я могу выбирать, но в первый раз — мне себя долгое время не удержать. А если это будет еще что-то боевое? В прошлый раз у меня кошак в запасе был, и что Текст с ним сделал — лучше не вспоминать.

    Так что изучение Книги отложим до возвращения из отпуска.

    Ничего плохого про отпуск не могу сказать. Море, сосны, древние храмы... Вот только коготь за время пребывания вдали от цивилизации вырос совершенно бесстыдно. Я даже Мари пару раз поцарапал, пока не приноровился. Что глаза у меня болезненно на свет реагируют — не страшно, темные очки решают эту проблему. А вот моя реакция на жаркое солнце оказалась неприятным сюрпризом. Стоило побыть на солнцепеке минут пятнадцать — и я шел пузырями. Весь отпуск ходил упакованный, как какой-нибудь секретный агент. Даже перчатки пришлось носить.

    А в последний день отпуска я пошел в ванную, а свет поленился включать. Мари меня в кровати с книжкой ждет. Стою я у зеркала, чищу зубы. На себя взглянул и чуть не выскочил из ванной с воплем. Темный силуэт, и глаза светятся. Неярко, но вполне явственно. Зеленоватым цветом. «Вырос — вышел лютый зверь...» — подвернулась цитата из песни. И точно, впечатление, что в темноте стоит дикий зверь, медведь, судя по габаритам. Поэтому в спальню я пробирался с закрытыми глазами, Мария свет-то уже погасила. Что особенно обидно — я только в этот вечер сообр0зил, что видеть в темноте стал значительно лучше. А тут — ходи себе ночью зажмурившись!

    Ничего этот отпуск в наших отношениях не поменял. Я как сомневался (про себя), так и продолжил это делать. Причины для сомнений стали другие, а так... Мари меня не торопила. Похоже, ей никакие формальности не нужны были. Мы вместе? Что еще надо.

    Чувствовал я себя из-за этого последней свиньей.

    В конце концов, родители заговорили о свадьбе. Я бы еще годик подождал... Чего? Наверное, пока смогу Мари открыть хоть кусочек тайны. Я-то искренне считаю, что реакция на свет, глаза, мерцающие в темноте, — это все ерунда. Ты — то что ты делаешь. Но думает ли так Мари? Не найдя ответа на этот вопрос, не мог я предлагать «руку и сердце». А как спросить — не знал. Тайн у меня многовато для счастливой семейной жизни.

    Наша свадьба так бы и повисла в воздухе, но все решила случайность.

    Я больше двух месяцев не брал Книгу в руки и чувствовал себя лишенным чего-то важного. Не утерпел. Поэтому в том, что произошло, — моя и только моя вина.

    Мари должна была у родителей гостить, я и решил — можно. Запасся всем необходимым... Эти знаки были похожи на змеек, переплетающихся в траве. Буквица — олень на скале. Три с половиной страницы. Я выдохнул и... Настолько тяжело никогда не было. Я шел против ветра, сквозь ураган, несущий снежную крупу. Сдаться? — я бы сдался на первой странице, бросил это дело. Только одно меня спасло — мои занятия «железом», привычка, что в конце тренировки, через «не могу», рвешь запредельный для себя вес. Так и тут. Не один раз, все время: сквозь метель, сквозь снежный буран, проламываясь через несущуюся навстречу ледяную крошку — запредельный для себя вес вы-жи-ма-ешь. Не знал, дойду ли я конца Текста.

    Дошел.

    Сразу, как закончил читать, посмотрел на часы. ПятнадцатL минут прошло? Странно... Невозможно! Я еще раз посмотрел. Было пятнадцать тридцать, сейчас пятнадцать сорок пять... а еще два дня прошло, как оказалось потом. Я стою на ногах, самочувствие... какое тут самочувствие. Ноги держат, и ладно. Глотнул воды. Хорошо... Надо убраться в комнате. Остатки «батареек» — в картонный ящик и на помойку их. Остальное — потом. Вышел на улицу, благо тут не далеко, два дома всего. Удивительно, обычно гораздо хуже себя физически чувствуешь после освоения Текста. А в этот раз — ноги держат, почти не шатает меня, а что свет режет глаза — я не забыл очки. Выкинул ящик, и, не спеша идя домой, наконец решил осознать, что же я на это раз выучил?

    ...гадость. Никогда подобного не буду делать. Мерзейшая гадость из всех возможных...

    Значит это — последний из Текстов, прочитанных мной в Книге... а мелкий бес, сидящий в каждом из нас, ехидничает: «А долго ли ты, Михаил Валентинович, продержишься? Тексты ведь рвутся воплотиться в жизнь. Ну, денек ты его в себе продержишь, а дальше что?» — «Не знаю. Сейчас приду домой — подумаю». За этим внутренним монологом, как в квартиру попал, как разделся, не помню. А когда я комнату зашел...

    Мария стояла над раскрытой Книгой и рассматривала страницу с каким-то Текстом. И разговаривала вслух сама с собой: «Такая хорошенькая кошечка... Дай я тебя поглажу». Она протянула палец к странице...

    Она хотела украсть мой Текст!!!

    ...Я прыгнул от самой двери и наотмашь, тыльной стороной ладони, влепил гадине оплеуху! Девку отбросило к стене, и мерзкая воровка медленно опустилась на пол, держась за щеку. Я захлопнул Книгу и погладил герб на обложке. Никакая сучка...

    ...И тут я увидел, что это же Мария; ошеломленная, обиженная, оскорбленная мной Машенька; я стоял и долгую секунду смотрел, как между нами воздвигается стена из моей ярости, моей подлости, моего насилия. Как эта стена встает в ее глазах. Девушка сжалась в уголке, а я нависаю над ней... Она еще не поняла что произошло, сейчас поймет и будет меня бояться. И никогда, ничего уже не будет как прежде.

    Я ударил женщину! Я ударил женщину, которая меня любит...

    Не зная как поступить, сделал шаг к ней. Мари еще сильнее вжалась в стену. «Почему она не плачет, было бы легче!» Я легонько дотронулся до Машиного лба (слезы прорвали плотину) и прошептал слова, которые тремя минутами раньше клялся, что никогда, н8когда не стану произносить.

    «Почему я плачу? — ее первые слова. — Ой, и как щека болит...» Она дотронулась до скулы. «Машенька, — девушка засветилась внутренним светом, — Машенька, выходи за меня. Я... я люблю тебя!» — словно в ледяную воду прыгнул. И не важно уже — правда это, нет. Будет так. Маша забыла и про слезы и про больную скулу: «Я уж думала, ты никогда... Не важно! Конечно — да!» Она смотрела на меня, и в ее глазах было расплавленное золото. Она смотрела на меня — на подлеца, который ударил ее; в ее глазах любовь и мерцание счастья, потому что неожиданно и счастливо мечты сбылись. (Я ударил ее!..) Я прикоснулся пальцами к скуле и прошептал слово исцеления. «Я такая глупая, вот — плачу...» И моя... невеста, да? Бросилась и повисла у меня на шее.

    ...Я ударил ее.

    И я сделал так, чтобы она об этом не помнила.

    А у меня был другой выход?

    Конечно, я мог и себя заставить забыть произошедшее, но... это было бы еще большая подлость, чем то, я уже сделал. «Живи, Михаил, помни». Я бы мог сжечь Книгу — но она-то в чем виновата? И что мне осталось?

    Машенька любит меня, безумно любит, уж в этом я уверен. Не я первый, не я последний женюсь из чувства вины. И я сделаю все, чтобы для Машеньки этот брак был счастливым. Уж это-то я для нее сделать должен. Обязан. Раз этого ей так хочется. Единственное возможное для меня искупление.

    И я начал готовиться к свадьбе.

    * * *

    Одно плохо, Машенька начала бояться моей квартиры. Старалась не заходить лишний раз ко мне. Что-то осталось после моего... вмешательства. «После того, Михаил, как ты ударил свою невесту и заставил ее об этом забыть». Надеюсь, что ремонт, который я запланировал сделать перед свадьбой, решит эту проблему.

    Господи, как же мне тошно от себя...

    Изменения во мне? Их становилось все больше. Я всегда был «совой», а теперь днем мне просто невозможно стало работать не «подпитавшись». Я засыпал на рабочем месте. Безумно обострилось обоняние, я стал носить фильтры в ноздрях, потому что иначе невозможно ходить мимо бензоколонок или скопления машин в час пик — слишком резкие запахи. Глаза светились все сильнее, тут меня контактные линзы спасли. Был и еще ряд неприятных моментов...

    Я каждый день задавался вопросом: в кого же я превращаюсь и как мне жить дальше?

    Ответа у меня не было.

    А на дворе бушевала осень.

    В этом году она обрушилась на землю внезапно. Уже на вторую неделю сентября листья подернулись желтизной. Осень была нахальной и веселой, как большелапый щенок, что носится между собравшимися гостями, тыкается им головой в ноги: «Ну давай же играть!» — и с равным азартом бросается за палкой или валится на землю, подставляя брюхо. В парках закружились свидания. Каштаны гулко стучали по натянутым зонтам. Небо чуть сбрызгивало летнюю пыль. Ее Величество Осень вступила на престол и щедро угощала нас. Машенька чуть ли не через день пекла пироги: с яблоками, с яблоками и еще с яблоками! Мы две недели провели у нее на даче, догуливая отпуск, а потом — в город. Неужели было время, когда я осень недолюбливал? Странно. И я затеял ремонт, для начала ободрав обои на кухне и начав разбирать вещи.

    Затеянный ремонт и Машино избегание моей квартиры дали возможность читать Книгу; благо под лозунгом подготовки к свадьбе я отпуск еще на полтора месяца продлил. Начальство хмыкнуло и согласилось. У меня складывается ощущение, что чем дальше, тем больше мой шеф меня уважает и... боится, что ли? Побаивается. И хорошо, раз это приводит к таким результатам. Я понимал, что после свадьбы Книга отправится в сейф какого-нибудь банка на долгое хранение, так что надо успеть дочитать. И еще — я искал в ней решение своих проблем, ясно понимая, что так мне их не решить. Среди десятков Текстов, каждый из которых делал меня сильнее, успешнее, изощреннее, никак не находилось того, который бы изгнал глухую, дурацкую, бессмысленную тоску — без повода... Я засыпал с чувством вины и просыпался, понимаю, что никуда она за ночь не делась. Впрочем, я все чаще спал днем. ...Ничего искупить невозможно.

    Можно просто жить.

    И снова под моими пальцами буквы извивались, дразнились, складывались в слова. С каждым новым Текстом я тратил все менLше сил на прочтение, словно привык. Странные умения вкладывала в меня эта Книга. Странные, в чем-то страшные, иногда невероятно сложные, я уже не сразу мог сообразить, как же применить то, чему я научился. С каждым прочитанным Текстом, с каждым новым зверем, спрятавшимся за переплет, я становился иным. И мне это нравилось.

    В этой жизни важно кое-что уметь.

    Одно оставалось неизменным — каждый прочитанный Текст было необходимо воплотить в жизнь. Я боялся, что снова подвернется какая-то гадость типа той, что я использовал при ссоре с Машей... я все обдумал. Я не буду больше таким глупцом. И таким чистоплюем. К подобным сюрпризам надо готовиться заранее. Я теперь знал как «Отче наш», где поблизости обитают бомжи.

    ...Машенька зашла, по каким-то нашим предсвадебным делам. Еще одно произошедшее с ней изменение — она всегда предупреждала, когда появится у меня. Я понимал — почему, но что я теперь мог сделать? Лишь только превращать ее жизнь в праздник. Я честно старался, но все равно не переставал чувствовать себя виноватым.

    К моменту, когда пришла Маша я как раз вывалил на диван свои бумаги и начал их разбирать. Мы щебетали, а я делал механическую работу: в корзину, в корзину, на хранение, в корзину...

    «Ой, а это кто? — Маша держала в руках какую-то фотку. — Какая красивая...» Я заглянул через плечо. Действительно, какая-то девушка, в венке из листьев. Смотрит строго. «Знакомая какая-то». — «А вот еще...» — Машенька нашла папку в моем развале и веером выложила из нее фотографии на диван; ей пришлось сдвинуть добрую половину вещей. «Это твоя прежняя девушка? Ты не рассказывал о ней. Где она сейчас?» — «Почему сразу — девушка?» — «Да брось, я не ревнивая! Что мне к прошлому ревновать-то? Ты ведь со мной теперь...» — «И я тебя люблю», — заученно проговорил я и потянулсO сложить фотографии обратно папку. «Нет, ну все-таки? Как ее звали?» Я задумался. Девушка, заснятая на десятках фотографий... как же ее звали? И почему у меня так много ее снимков? «Ох, какая она здесь...» Действительно, фотографу удался невероятной красоты снимок: на осенней, чуть пожухшей траве, на редких листьях — рассыпаны яблоки. И девушка (как же ее все-таки зовут?) с распущенным волосами смотрит в небо...

    «О! — Маша еще одну фотографию рассматривает. — Вот тут вы вдвоем. Почему-то только один снимок из всей папки». Я на этом снимке не улыбался. Девушка сидела на парапете, подогнув одну ногу в коротком сапожке, и грызла яблоко. А за нашими спинами плескалось холодное балтийское море... Машенька еще что-то щебетала про мои «страшные тайны», которые я от будущей жены прячу, и что я могу ей доверить ключик от комнаты с ее предшественницами, она точно-точно туда не будет заходить...

    Посмеялись.

    Маша давно ушла, а я все держал фото в руках и вспоминал — кто же это такая. Потом набрал Виталика. «Слушай, я тут старые фотографии разбирал, никак не могу вспомнить. Может, ты подскажешь, девушка с яблоками, кто она такая? Ну...» Я пытался как-то еще ее описать, а на том конце трубки повисло оглушительное молчание. «Миха, с тобой все в порядке?» — голос Виталика звучал как-то настороженно и глухо. «Со мной все замечательно, вот только никак припомнить не могу...» — «Это — Ольга». Имя как имя. «Спасибо». — «Слушай, с тобой точно...» — «Лучше не бывает!» Минутное молчание. «Ну, тогда, все?» — «Виталька, спасибо! Что бы я без тебя делал!» Еще молчание в трубке минуты на полторы. «Пока...»

    Я отправил фотографии в корзину на выброс. Оставил лишь фото где мы с... Ольгой, правильно? вдвоем. Еще фото «с яблоками» и фотографию Ольги в венке из листьев — просто очень красивые фото. Выбрасывать жаль.

    * * *

    Звонок раздался на следующее утро. Я еще не ложился спать. «Слу-ушай, так ты женишься... — раздалось в трубке без предупреждения. — Ах ты свинтус эдакий, а меня позвать на свадьбу?» — «Кто это?» — «Ну вот, так ты меня действительно настолько забыл, что по телефону не узнаешь?» — «Ольга, что ли?»

    После секундного молчания: «Ну, хорошо. Я приеду завтра в Москву. Найдется полчасика посидеть со старой приятельницей?» — «Да». — «Тогда до завтра». — «До завтра...» Я поставил трубку в гнездо и потряс головой. Почему все Aчитают, что я с этой Ольгой буду встречаться, разговаривать? Ладно, завтра увидимся — разберемся.

    Может, почитать пока? Я достал кейс с антресолей; теперь я Книгу всегда клал в дипломат и — запирал на кодовой замок. Во избежание. Снова посмотрел на обложку. Искусство, с которым мастер сделал Книгу, — потрясало. Черный, словно атласный, переплет. На обложке: вставший на дыбы единорог подпирает гербовой щит справа. С другой стороны щита — дракон, вьется кольцами. На самом щите несколько смазано, но вполне узнаваемо щерилась распахнутая пасть атакующего медведя. Это только в сказках мишка добрый да увалень. На самом деле зверь, в честь которого я назван, хитрый и опасный хищник. Особенно если его разозлить. «Так не злите, и все будет хорошо, верно?» — я подмигнул Книге. Еще не удается прочитать девиз на ленте, но, думаю, чуть позднее... А если провести по гладкой части обложки, то окажется, что не все так просто. В переливах черного прячутся: ящерка, цапля, горностай, кабан...

    Я почесал грудь. Волосы в последнее время стали на удивление жесткими и растут теснее. А что, Маше нравится. Поскольку шуточек относительно наших имен нам не избежать, мы решили на свадьбу разыграть историю про Машу и медведя. Благо носить ее в туеске я могу запросто!

    Я бы еще посидел с Книгой, редко когда выдастся время побыть спокойно с самим собой, но вспомнил, что завтра надо идти на бессмысленную встречу с некой знакомой. И зачем я согласился? Ладно, от меня не убудет.

    И я открыл Книгу.

    Форзац; фронтиспис, тот же герб, что и на обложке, начертанный резкими штрихами. Тушь чуть-чуть выцвела от времени, поэтому морда атакующего медведя не до конца прорисована и девиз не виден. Но я знал, что там написано: «Вырос — вышел лютый зверь». Хороший девиз, боевой. Очень... мой. А дальше — листы белой бумаги, почти до конца книги. Это я так говорю — белой, на самом деле, конечно, желтоватой от времени. И, в конце Книги, — Тексты. Теперь-то я ученый, я понимаю, что не только каждый из Текстов сам по себе важен, а и их порядок не случаен. Я возмущался, что могу приподнять не больше спичечного коробка, а потом — падаю? На днях шкаф двигал. И ничего, жив и весел.

    Что там у нас следующее? Меня ждал сюрприз. Я таких коротких Текстов и не видал никогда. Буквица и всего три строчки. На буквице — медведь: «Привет, тезка». ...как ни грустно, лучше изучение этого Текста отложить. Ну и что, что он короткий, а рухну я снова в обморок... давно не случалось, а вдруг? Или просплю завтрашнюю встречу. Вот ведь привязалась! И зачем мне на нее соглашаться надо было? Ну, увижу я эту Ольгу вживую, так у меня фотки есть. Позвонить и отменить встречу, делов-то! Тут я сообразил, что Ольгиного телефона у меня нет, а может я не помню где он записан, но звонить Виталику, выслушивать его изумленное молчание — выше моих сил. Ладно, Текст, подожди до завтра.

    И закрыл недовольно вздохнувшую Книгу.

    * * *

    — Привет.

    — Привет. А у тебя глаза другие.

    — Да?

    — Были светло-голубыми, а теперь карие и какие-то... жесткие.

    — Это контактные линзы.

    — Нет, не в этом дело... не в этом.

    Ольга рассматривала меня с пристальным вниманием, словно имела на это право. И я начал злиться, сам не понимая на что.

    — А ты изменился...

    — Все мы меняемся.

    — Расскажи мне о своей невесте.

    — О Маше? — я все время переспрашивал и выглядел при этом безумно глупо, наверное. И оттого злился. — Можно я хоть очки надену, глаза болят.

    Ольга кивнула. Повисла пауза.

    — Так о чем мы?

    — Ты хотел мне рассказать...

    Черт! Да она издевается. «Я хотел!» Ну ладно же... И я начал рассказывать о Машеньке, как она меня любит, как звонит, перед тем как ко мне прийти, как готовит вкуснейшие пироги, как мы планируем нашу свадьбу... Ольга сидит на стуле по-птичьи, чуть наклонив голову — вот-вот вспорхнет и улетит, и слушает меня с пугающей серьезностью. Чем дольше я рассказывал, тем больше мне нравилось то, о чем я говорю. Это было так последовательно и непреложно...

    Посреди моей фразы она сказала неожиданно:

    — Ты ее не любишь — ладно, это не обязательно для семейной жизни. Но зачем ты Марию поломал? — Я поперхнулся. — А если не ты, — продолжила Ольга медленно, — почему ты этим пользуешься?

    Я взорвался. Эта малознакомая мне дрянь, говорит такое, такое... Я даже зарычал вполголоса. И разговоры в кафе как-то разом оборвались. Я саданул кулаком по столу, хотел сказать ей... сказать ей... Но снова вышло рычание. Ольга смотрела мне прямо в лицо и, по-моему, была единственной, кто не отшатнулся. «Ах, она не боится! — яростно взревел мой внутренний зверь! — Сейчас станет!»

    Я начал медленно подниматься с места.

    — Значит, все-таки ты...

    Птица напротив меня совсем не боялась огромного медведя, медленно встающего в ярости на задние лапы. Сейчас, сейчас... Где-то стукнула дверь, посетители бегом покидали кофейню. Бегите, бегите, мне не сложно будет вас догнать, людишки! Вот только пришибу эту свиристелку...

    Внезапно Ольга наклонилась вперед и обхватив мою лапу ладошками прошептала: «Что же ты с собой сделал, Мишико... Что же ты с собой сделал?»


    Она сама ко мне подошла: «Привет, я тут новенькая».
    ...Набрала полные руки листьев и смеется, увидав в моих пальцах фотокамеру: «Цирковой номер! Медведь с фотоаппаратом!» Я пытаюсь ответить сердито, что, мол, нечего меня смешить, снимки выйдут размазанными. И мы смеемся вместе.
    Ее руки пахнут яблоками. Я опускаюсь на колени... «Я знаю, ты не мой паладин, ты — Паладин Осени!» Смеется и кружится в танце с листьями.
    Чемодан ударяется о перрон, и книги — веером.
    Ольга...


    Я сорвал с себя очки и хрястнул их о край стола. Зажал глаза рукой, а вторую вырвал из ее ладошек... а вторая моя рука так и осталась лежать в ее пальцах. Ольга подождала, пока я проплачусь.

    — Третий раз в жизни вижу тебя плачущим... Я не зря приехала?

    — Не зря.

    А потом мы говорили. Ни о чем и обо всем. Я не рассказал ей о Книге, но, судя по тому, как Ольга кусала свои губы, — она о чем-то догадывалась.

    — Я останусь в Москве еще на неск>лько дней.

    — Зачем?

    На вопрос она не ответила.

    — Знаешь, мне завтра потребуется твоя помощь. Ты ведь на машине? — Я подтвердил. — Отлично. Завтра отвезешь меня в клинику? У меня подругу перевезли в Москву...

    Что я мог сказать? Только согласиться.

    — С ней странная история. Девушка сама питерская. Шла через дорогу, какой-то идиот толкнул. И у нее случился обморок. Ничего страшного вроде, под колеса не попала. Но после этого случая — словно нет сил жить. В клинику отвезли, два месяца пролежала, потом в Москву направили. Понимаешь, никто ничего сказать не может. Доктора только руками разводят, а она самостоятельно встать не может — ноги подламываются. И — никаких повреждений, кроме полного упадка сил. Представляешь?

    — ...Да.

    — Отлично, значит, завтра отвезешь меня?

    — Конечно.

    Ей пальцы по-прежнему пахли яблоками...

    * * *

    Я шел по городу как пьяный. От чего мне было более муторно: от завтрашнего визита к моей невольной жертве, от необходимости объяснять Марии, что свадьбы не будет, от понимания, что я наделал со своей жизнью... «Горящими листьями пахнет в саду...» Ольга думает, что я просто запутался и что меня можно остановить, сказав несколько слов. А меня можно остановить? Я могу остановиться?

    Не знаю.

    «...дымится бумага, чернеют листы...» Если быть честным с самим собой, то... я не могу уже остановиться. Могу отменить свадьбу, могу не пользоваться приобретенными силами. Но пройдет месяц или год... «...чернеют листы, коченеет рука, бикфордовым шнуром дымится строка...» И я открою Книгу, чтобы с упоением окунуться в боль, вымораживающую память.

    Я забуду Ольгу, забуду запах яблок.

    ...Давно не бродил бесцельно по улицам и не заметил что этот город стал мне чужим. Я привык к ночной Москве, к дрожанию голубоватого света, к отблеску фар в зеркалах витрин и темным провалам подворотен. В полуночном городе все для меня явственно и узнаваемо. «Вон опять окно, где опять не спят...» Я часть скрытой жизни, еще одно ночное существо, вместе с загулявшими студентами или сонными постовыми. Только я сильнее, чем кто-либо на этих ночных улицах, я быстрее, опаснее... Это — моя жизнь.

    А город, пронизанный безжалостным солнечным цветом, — жалок и смешон. Он, как нищий в расчете на милостыню, выпячивает напоказ язвы, скрываемые ночной тьмой. Ему чуждо милосердие. Город провожает прохожих безразличным взглядом, точнее — не замеGает суетящихся людишек. Толпа меня обтекает, не прикасаясь; толпа чувствует, что я — нечто опасное, непонятное и чуждое. Толпа умеет ненавидеть, оставаясь равнодушной, ...на запястье плеснуло кипятком; все-таки задели край плаща, и моя кожа, попав под солнечные лучи, мгновенно пошла пузырями. Равнодушие плывет над городом... а если от врага не спрятаться, нужно идти ему на встречу (зверь во мне заворчал одобрительно). Нужно идти в логово врага. Придти, найти того карлика, взять его за бороду: «Почему не искал, почему не пытался вернуть Книгу?» Вот посмеется карла: «От Книги, хе-хе, не избавишься так просто. И даже прочитав ее — не избавишься. Будешь, будешь шатуном бродить по ночному городу, пока не найдется лопух, коей Книгу украдет, утащит, уворует, чтобы стала та Книга жизни ему дороже!.. А я свое отмучался, мил человек... или уже не человек?» — и подмигнет мне желтым глазом. Мнится мне этот разговор или...

    ...ноги вынесли меня прямиком к темно-желтому зданию вокзала.

    Сколько я бесцельно метался по улицам? Долго. И хватит бегать от самого себя! Настало время сесть и честно поговорить: «Итак, Михаил, ты боишься, что выхода нет?» — «Честно? Боюсь.» — «Выхода для тебя нет только если ты окончательно стал ночной тварью. Думаешь как тварь, действуешь как тварь... Еще нет? Ну что ж. Не ты ли говорил, что важны лишь поступки?» — «Говорил, но...» — «Ты завтра едешь в больницу, не так ли?» — «...» — «Думай».


    ...Домой мне возвращаться нельзя, там Книга манит непрочитанным Текстом, медведем с герба, бегущими по странице знаками. Я не удержусь. Зря я ей грожу огнем — поздно. У меня решимости не хватит покончить с Книгой. Домой мне нельзя.
    ...К Марии мне нельзя. Мне нечего ей сказать кроме: «Извини, свадьбы не будет». Пусть она проживет без этой новости еще день. Я боюсь ее видеть; меня мгновенно прихлопнет чувством вины, и — все. Я пока не готов посмотреть в глаза своей подлости. Мне сейчас нельзя видеться с Марией.
    ...Мне нельзя больше видеть Ольгу. Еще одна встреча и осенние листья перехлестнут через край, а лекарство превратится в отраву. Я снова начну лишь свою боль чувствовать... а этой дорожкой я уже прошел вплоть до ночного поезда и жужжащих букв. В эту осень мне нельзя.
    Похоже, мне некуда идти с этого вокзала.

    ...

    «Навсегда расстаемся с тобой, дружок,
    Нарисуй на бумаге простой кружок.
    Это буду я: ничего внутри,
    Посмотри на него — и потом сотри...»


    — Мужчина, вам плохо? — голос прервал мое оцепенение.

    — ...Что?

    — Как вы себя чувствуете? С вами все в порядке? — Женщина, лет сорока. В неброской одежде, с острым носом и четко очерченными скулами. Присела передо мной на корточки, пытаясь заглянуть в глаза. — Может быть, позвать врача?

    — ...Спасибо... — голос у меня хриплый. Не напугать бы ее. — Со мной... со мной все в порядке...

    Моя случайная знакомая прикусила губу, прищурилась.

    — Хорошо... Если что-то потребуется — я во-он там сижу. — И женщина указала рукой в сторону недалекой скамейки. Я взглянул и увидел несколько поставленных друг на друга чемоданов, рядом — маленькую девочку, качающую ногой. Поймав мой взгляд, девчушка смешно сморщила нос. Наверное что-то изменилось в моем лице, поскольку женщина утвердительно кивнула своим мыслям, улыбнулась мимолетной ободряющей улыбкой, развернулась и пошла к дочке.

    Здесь над всем царствует равнодушие?..

    Я огляделся. Столпы солнечного цвета врывались в окна и вставали колоннами храма. Вон, прошел мужчина в джинсовом рабочем костюме, катя за собой чемоданчик на колесиках и небрежно неся белоснежные крылья за плечами. Ага, остановился, помахал рукой какой-то парочке: девушка в водолазке и юбке в пол, рука в гипсе; мужчина в очках и небольшим пузиком. Улыбаются. Неподалеку малыш под присмотром огромного лохматого пса играет с мячиком. Пес время от времени отрывает от пола огромную голову, одобрительно взрыкивает негромко и снова укладывается в полудрему. А вот и кошка, подошла и трется о мои ноги. «Ты что? Ты ж бежать должна от меня!..» — «Да ну? — она, похоже, хихикнула. — Может просто почешешь за ухом?» Что тут было ответить? Я нагнулся и погладил это серошерстое чудо... По пальцам пробежала искра.

    ...А ехать мне надо в больницу. Я знаю человека, кто может помочь девушке, «которую толкнул какой-то идиот». Пусть и цена за излечение втройне и вчетверне превосходит исцеляемые раны... проценты надо платить.

    Пусть мне сейчас некуда идти — я и на вокзале дождусь утра.