Ворон

От визитера пахло палой листвой и мокрой псиной.

Следы от сапог на полу, грязный край мокрого плаща: в моей кухне — ворон, залетевший в окно.

— «Когда режешь вены (на будущее) — двери надо запирать. А то иду я, чую — кровью пахнет...» — На линолеуме — бурые разводы от подсыхающей крови, земля с его сапог, осколки фарфора и сахар по всему полу. И шляпка гвоздя из плинтуса — криво забил, подправить надо...

— «Ты кури, кури... так вот, иду — кровью, пахнет». — В слове «кровь» явственная «р». — «Я заглянул ненароком, а тут ты. Так что пока кури. И дверь запирай в следующий раз».

Мелочь, что дверь он вышиб, — мы не обсуждали.

— «Вены резать? Девушка бросила?» — Молчание его не смущало. — «Ах, жена! Дело другое... прибежит теперь, да?»

Его «да» ковырялось во мне как гвоздь в ране, но я молчал. Он меня подначивал, и гадости говорил, и... А сломался я: «Жену вернуть хочешь. А это невозможно, да? Так сделай невозможное, в чем проблемы?..»

...как я на него орал! Этот, в плаще, смотрел, слушал... смотрел, слушал... Тебе результат нужен, говорит? Да, блядь, кричу!!! Чудо мне нужно, гадина, Чудо!!! Он плечами повел как крыльями...

— «Так сделай чудо, а не истерику...» — Тут-то я сигарету и потушил о ладонь. — «Платить готов?.. Держи». — И статуэтку ставит (откуда он ее взял?). Ставит на стол. Каменный ворон чуть крупнее обычного...

— «...?»

— «Вскормишь кровью — решение скажет». — Встал (взлетел, тяжело взмахнув крыльями), и вышел, хрустя сахаром под сапогами. А я остался. Идиот с забинтованными запястьями, разгромом в квартире и каменным вороном на столе...

И, как идиот, положил руку на статуэтку.

Обморок.

...

Жизнь моя закончилась на этой кухне. Когда я сидел и смотрел на свою кровь, стекающую по пальцам на пол. И боли не чувствовал.

Нет. Она раньше закончилась. Раньше.

Глупая моя жизнь... Студенческие романы редко заканчиваются хорошими семьями. Из моих однокашников никто даже пятилетия не спраздновал. А на нашей «фарфоровой» свадьбе все целовались — «по старой памяти»! И пили за то, что «...только такие дураки как вы (не обижайся, солнышко, ты у нас умница, все знают, но когда ты на мужа смотришь — на глазах ведь глупеешь!) Так выпьем же за глупость, что позволяет...» Ничто ее не согнуло. Прежняя. Как не было этих лет. Только серебро в рыжих волосах, серебро. Не красилась — «А чего мне?». И головой — только искры в рыжине.
Ни Витькина смерть — что поделаешь, врожденный порок, двух месяцев ему не исполнилось. Потом два выкидыша. А потом, когда врач вышел ко мне... на халате у него пятнышко бледно-синее было, как если бы ручка в кармане подтекла и не отстиралась толком. Это я тогда все решил. Либо мать, либо ребенок — но тут шансов почти нет, вот как он сказал.
А потом мы с ней говорили, в больнице. На руках у моей жены вены синеватые. Сами пальцы белые, желтовато-белые, а вены синие, яркие, живые. И голос... Я ей тогда сказал — не будем больше пробовать, я боюсь за тебя, ты же... и еще что-то говорил, говорил. Мне страшно было. Страшно ее потерять. (Я потом читал — у них на этом сроке уже пальчики есть, совсем человечек маленький. И сердце бьется... но как я мог решить по-другому? У нас была бы девочка.)
А вышел — на деревьях черные птицы. И хруст под ногами — мерзлая трава. И сигарета тухнет.

Мы больше не пытались. И предохранялись, что я, что она. Вот только операцию она делать отказалась; ничего не объясняя — отказалась.
Так и жили — счастливо, нет, правда.
Сколько лет прошло...

Я знаю, что Этот ей сказал. То, чего я не смог ей сказать (она ведь не любит его, просто...). Просто он не сидел в приемном покое (у меня на ботинке подошва отклеилась тогда, самую малость; на правом ботинке), он не сидел пять часов и не ждал этого чертова врача.

Ему было просто сказать: «Я хочу, чтобы у нас с тобой был ребенок».
Он ей именно это и сказал.
Наверняка.

А я не смог.

...

После крови на полу и визитера в плаще моя жизнь пошла... размеренно.

Я мало что помню из этих недель. Разве что — звон в ушах и обмороки. И еще — сломанный «под мясо» ноготь — не мог ключом в дверь попасть.

Этот камень кровь сосет. Этот ворон меня выпьет всего, дай ему волю, но... Я идиот, да? Моя слабость, мои обмороки... страшно сказать — мне нужны. Правду сказать — помогают не думать о своей вине. Верить в Чудо.

Ворон возьмет мою кровь.

Ворон скажет, как Ее вернуть.

Скажет...

...и каменная пыль осыпалась, оперение блеснуло иссиня-черным, птица пошевелилась и распахнула клюв... — «Nevermore!»