Ничего личного
— Дядька Теренти-ий... Ну дядька Теренти-ий... Не хочу-у за лыцаря-а-а...
Староста уцепил зубами седой ус.
— Вот ведь дура-девка. Ну чем тебе лыцарь плох, а? Молодой, красавец, а змея видела какого завалил? Башка с полпечи!
— Всё равно не хочу-у...
Рыцарь явился в деревню на рассвете откуда-то из гнилых болот. Шёл пёхом, шатаясь не то с голодухи, не то с усталости; волок зелёную змееву шкуру — рогатая безглазая голова моталась в пыли.
Меча у рыцаря не было.
Бабы у колодца побросали вёдра и прыснули по домам, голося так, словно разом полыхнули окрестные избы. Мужики на всякий случай похватали вилы, пастушонок Федька забыл про скотину и все норовил отколупать со шкуры зеленую чешуйку, а тем временем козёл деда Хомы забрался в огород к горбатой Левонихе и топтался в капусте.
Клевачий кузнецов петух проникся общей суматохой и заполошно орал с забора, свесив налитый гребень на глаза.
Позвали старосту.
Рыцарь сбросил шкуру в пыль, вытер грязной ладонью лоб, спросил напиться. Кожаный доспех его на боках потрескался, а на пузе недоставало трех железных блях. Слипшиеся русые прядки падали на блеклые глаза, и рыцарь то и дело встряхивал головой, как норовистый конь.
Кормили его в лекарской избе. Послушать рассказ про змея набилось полдеревни; только пастушонку Федьке скоренько надрали уши за козла и выставили вон, чем обидели до чрезвычайности.
Рыцарь раскладывал по столу ложки с крынками, изображая, как падала камнем из облаков злобная тварь, как палила огнём и била колючим хвостом, как дрожала земля под тяжёлой поступью. Он и шипел за змея не хуже выкипающих щей, и рычал, и мало что не подпрыгивал.
Сердобольные бабы, ахая, подливали молока.
Мужики ещё раз ходили смотреть шкуру, уважительно качали головами, засовывали кулаки в здоровые, что твоя миска, глазницы. Горбатая Левониха, правда, все щупала хвост, трясла седыми космами и бормотала, что чешуя, дескать, сохлая и старая. Но кто же слушает выжившую из ума старуху!
Рыцарь требовал за подвиг десять полновесных княжеских монет. Староста предлагал козу и двух поросят. Рыцарь напирал на прожорливость и непобедимость твари, пинал в запале рогатую морду и тыкал в громадные когти. Староста кивал, но обоим было ясно, что многого змееборец не получит, коли чудище и так уже дохлое.
Сторговались на самой красивой девице.
Самой красивой, положим, слыла старостина дочь Алёна, но кто ж свою-то отдаст. А вот рыжую Матрёну, неумеху и бесприданницу, от которой деревенские парни нос воротили, со всей душой. Уж и мать согласная, и отец добро дал, от чарки горькой оторвавшись, а она ревёт, дурёха, в три ручья!
— Не хочу-у... Это вы, дядька Терентий, наро-ошно меня выбрали...
— Да ты что, девка, белены объелась? Да я ж не супротив лично тебя, но ты сама посуди: за кого тебя в деревне выдавать-то криворукую? За хромого Гришку али за Ваньку-пьяницу?
— Я кружаво вязать умею-у-у...
— Кому оно надо, кружаво твое! А он ведь какой-никакой, а лыцарь: у лыцарей, говорят, дома каменные и в кажной комнате по прислуге, так что и вовсе ничего делать не нужно. Знай, на лавке сиди да семечки лузгай.
— У него даже лошади не-ет... И рубаха дырявая-а-а...
— Ну... видать, поиздержался в дороге-то. Опять же со змеем бился.
— Ага, — хлюпнула Матрёна распухшим носом. — Свою Алёнку небось спрятали-и...
— Тьфу! — вконец рассердился староста. — Тебя не спросил!
* * *
— И взял, красавицу-то? — жадно спросил Антип.
Рыцарь печально кивнул, да так и не поднял головы, тяжело уставившись в кружку.
Антипка-гусляр слушать умел даже лучше, чем сказки сочинять: крякал и поддакивал в нужный момент, брови хмурил или глаза наивно растопыривал. Подсядет вечером к путнику, а потом глядишь, новую сказку сложит: мужикам про сечу лютую, про чудовищ разных и богатырей; бабы — те про красавиц любят, чтоб их рыцари да царевичи из полона спасали и под венец вели. Ну а про страшное: про леших там, про русалок, которые путников в омут заманивают — это всем нравится.
Сегодня вот приметил гусляр рыцаря этого. Сидит цельный вечер в углу, меч не снявши — худой, щёки втянуло, глаза как талый снег. Есть не ест, горькую пьет — сразу видно, история за душой имеется.
Так и вышло. Да ещё какая история-то: сразу и про битву великую, и про любовь.
— А что змей? Змей-то что?
— Да что там змей! — скривился рыцарь. — Я эту шкуру в болоте нашёл: валялась на кочке, высохшая вся. То ли заломал его кто, то ли сам сдох...
— Ох ты, обманул, выходит?
— Ну, шкуру-то я настоящую притащил. Присочинил разве кое-что...
— Так девицу всё равно обманом добыл.
— Девицу... — шумно вздохнул рыцарь. — С девицей такая история получилась...
* * *
Вытолкнули её из толпы. Красавица не красавица, а девка ядрёная — щёки алеют, коса рыжая в руку толщиной, сарафанчик голубой топорщится где положено.
Нос вот картофелиной распух, так то с рёва. А глаза шальные, зелёные, так и зыркают из-под ресниц.
Рыцарь поскрёб тощий живот под доспехом.
— Как зовут-то тебя?
— Матрёной кличут, — расплылась деваха.
— Ну пойдём, что ли, Матрёна...
Пироги из Матрёшиного узелка съели на обед. Рыцарь привалился к сосне, вытянув тощие ноги, смотрел в небо, в хвою, куда-угодно, только не на доставшуюся ему девицу.
Той было странно. Она уж за утро почти привыкла считать себя рыцаршей, уговорила, что стерпится-слюбится, и всё ждала ласковых слов, да хоть доброго взгляда. А там и красную ленту в косу, и под венец в большом городе, где дома каменные, и к окошку на узорную лавку...
Но рыцарь молчал и в глаза не глядел.
Как на широкую дорогу вышли, тут Матрёшу любознайство одолело.
— А правду говорят, что в городе дома, как три избы, друг на друга ставленные?
— Ну-у, — рассеянно отвечал рыцарь.
— Это ж как паутину с потолка снимать — высоко ведь! Лестницу кажный раз ладить приходится?
— М-м...
— А вот, скажем, если крыша протекла, а плотник чинить полез и вниз свалился, наверное, и совсем убиться можно.
— Угм.
— А я вам рушников кружавных навяжу, — мечтательно продолжала Матрёша. — Я и целую скатерть могу, и на окна в дом...
— В дом? — будто бы проснулся рыцарь. — В какой дом?
— Так ваш. Вы ж меня... — зарделась маковым цветом, косу затеребила, — вчерась сосватали.
Рыцарь глазами забегал и волосёнки за ушами приглаживать начал.
— Как, говоришь, зовут-то тебя?
— Матрёной.
— Матрё-оной, — протянул рыцарь и снова неуютно замолчал до самого города.
Избы здесь и впрямь были громадные, но так, чтобы друг на друге стояли — этого не было, врали. Ну, может, как одна изба и сверху ещё половинка. И дома не каменные вовсе, такие же срубы, кое-где и тёмные, и жучком поеденные.
Кормили на постоялом дворе невкусно: щи пустые, хлеб сухой. Матрёшке не терпелось узнать, где же рыцарев дом да когда же под венец. Но всякий раз наталкивалась на тяжёлый взгляд, и лягушкой холодело в груди.
А рыцарь вдруг принялся про жаркую страну Эфиёпию сказывать. Матрёша только дивилась: люди, говорил, там чёрные, что твоя сажа, но ласковые, и у каждого по три жены. Живут эфиёпы богато, в поле не работают, сидят целый день у окошка и песни поют.
Чудно Матрёне, к чему вдруг такая сказка?
А женщин у эфиёпов нету, им купцы их из разных земель в жёны привозят. Как которую привезут, так сразу в шелка наряжают, что твою княгиню, и к окошку — песни петь.
Матрёна представила избу с узорными лавками, посреди — на печи — чёрный, как уголь, эфиёп глазами ворочает, а под окном три его жены. И будто бы одна жена — она сама, а две другие — соседская Улька и старостина Алёнка. На каждой сарафан вышитый, ленты в косах, а на коленях по спелому подсолнуху; и все песню выводят, да так жалостливо, что слеза прошибает.
— Ты меня пойми, Матрёна, у меня к тебе лично — никакой злобы, ты девка хорошая. Я бы, может, если б жениться надумал, то и...
Матрёшка словно проснулась.
— Как это «если б»?
Рыцарь вздрогнул, так что щи на коленки плеснул. После вскочил и ну Матрёшу за руку тащить мало не бегом, а у неё сердечко замирает: что это он так странно про женитьбу толковал?
Привёл вроде на ярмарку, только без каруселей и скоморохов. Матрёна не успела обрадоваться — сейчас гостинцев купит — а он всё дальше спешит, мимо шёлковых нарядов, мимо алых лент, мимо бус да румян...
На задворках возле сараев большущая телега с крышей, вся тряпками завешена. Запряжена в неё четверка лошадей, а рядом пузатый дядька лысиной на солнышке блестит. И показалось Матрёше, будто между тряпками женское лицо выглянуло, да и спряталось.
Обернулась — пузатый монеты отсчитывает рыцарю в ладонь, настоящие, с княжеским ликом. Целую горсть насыпал, хватит и на ленты, и на пряники.
Рыцарь глаза поднял, а тут Матрёна улыбается.
Побелел он весь, точно упыря увидел; воздух ртом хватает, глаза выпучил.
Матрёшка и мигнуть не успела, как повернулся рыцарь и боком-боком заторопился в рыбные ряды. Она бы следом побежала, а дядька за руку хватает:
— Э, барышня, постой. Тебе нынче вон куда, — и в телегу тычет.
Растерянно смотрела Матрёша, как уходит тот, кто чудился судьбой. На застывшем лице её держалась ещё глупая улыбка, как на неумело размалёванной кукольной рожице.
* * *
— Так вот прямо и продал? — подскочил Антип.
Рыцарь почесал красную полосу на шее — видать, натёрло жестким доспехом; повозил кружку по липкому от пролитого пива столу.
— Да я о ту пору готов был бабушку продать, только б наесться от пуза, вконец оголодал. Я ж лошадь съел в тех болотах. Лошадь, положим, у меня была кляча, и хромала на обе задние ноги, и не прожевать её было как следует...
— Но девку-то! К эфиёпам!
— А что эфиёпы. Эфиёпы тоже люди и баб наших, говорят, любят; холят их, наряжают и работать не дают.
Антип с обалдения в один глоток допил пиво, заперхал, замолотил по груди жилистым кулаком. Минька, гусляров мальчишка, что ходил за клячами и таскал нехитрые пожитки, привычно подсунул под руку новую кружку.
— Я ведь с тех монет хорошо зажил, — задумчиво продолжал рыцарь. — Коня купил, меч у кузнеца заказал, ел-пил от пуза... может, если бы к князю на службу не поступил, да если бы князь с соседним из-за мавкиной рощи войну не затеяли... эх!
— Но девку-то... — не унимался Антип.
— Да что ты заладил, девку-девку! Не попала девка к эфиёпам, там другая история вышла...
* * *
Купец оказался незлой. Не бранился, называл девиц барышнями и кормил тушёной репой.
Ехало их в фургоне семеро; все чернявенькие, некормленные, а одна и вовсе косила. Матрёша рядышком с ними гляделась наливным яблочком. И говорили девушки чудно: всё чирик-чирик, тень-пень, как синицы. Видно, издалека купец вёз, из чужих земель.
Надо бы Матрёше всплакнуть, да слёзы не шли, только щемило в груди, будто лешачок колючей лапкой скрёб. Попробовала она с девушками заговорить, да они всё чирикают и кланяются, попробовала песню запеть, да горло тоской сдавило.
— Дяденька, ты нас правда к эфиёпам в жёны везёшь?
Купец глянул через плечо не то сердито, не то виновато; зачем-то прикрикнул на смирную лошадь. Головой дёрнул — вроде, кивнул.
— А правду говорят, что у эфиёпов по три жены?
— Может, и правду... поди разбери их, рожи у всех одинаковые: вдругорядь подойдет торговаться, и не узнаешь.
— Это как же они по хозяйству-то? Одна со скотиной, другая щи варит, третья дитё качает, а?
— Вот дура-девка, какие ж у эфиёпов щи! Они эти вон... бананьи трескают, рахат-лукму всякую.
Матрёша зажмурилась, прошептала: «рахат-лукма». Представилась крупная луковица, хрусткая, со слезой на срезе.
— А эфиёпы правда как сажа чёрные?
— Правда, — нехотя отозвался купец.
— Совсем-совсем чёрные? И язык даже?
— Язык-то? Леший его знает, я в рот к ним не заглядывал. А так чёрные, да...
— Это как же их ночью-то заметишь, в темноте, а? Ведь спотыкаются небось друг об дружку?
— Ох, девка...
Укачала Матрёну дорога, и снилось ей, как рыцарь с чёрным лицом ведёт её под венец, а вокруг пляшут худенькие смуглянки с красными лентами в косах.
Купец разбудил её до рассвета.
— Приехали, что ль? — вскинулась Матрёна, но пузатый цыкнул и потащил куда-то в росистые заросли. Позади тоскливо ржала каурая лошадь.
— Дяденька, а эфиёпы-то где? — испуганно спрашивала Матрёна, отводя от лица мокрые ветки.
— Погоди, — пыхтел купец, проламываясь сквозь кусты к одному ему ведомой цели.
Наконец, открылась полянка, а за ней деревья уходили вверх, на косогор. От крохотного пруда тянуло сыростью.
— Садись давай, — купец торопливо пристроил её на мшистую кочку под корявой берёзой. Матрёша очумело озиралась, всё ждала — вот сейчас из-за деревьев выскочит толпа чёрных людей.
Но в лесу стояла тишина, и ветки замерли, точно от испуга.
— Ну вот, пойду я, — радостно, словно гору с плеч сбросил, сказал купец.
Девушка шагнула было за ним, но что-то за ногу зацепилось. Глянула — верёвка тянется от лодыжки к берёзе. Матрёна так и обмерла:
— Это что?..
— Ты не пужайся, — забормотал купец, пятясь к кустам. — Он, говорят, скоренько: ам, и всё тут.
Матрёшка обернулась туда-сюда: никого.
— У меня за душой, поверь, ничего к тебе личного, но ведь как ни крути, а одну девку отдавать. А эфиёпы, они тощеньких любят, совсем некормленных; черненьких опять же лучше берут, так что тебя всё едино за хорошую цену не сторговать...
— Ты чего делать-то собрался? — прошептала Матрёшка.
— Да змею, понимаешь, дань плачу. Раз в пять лет по девке. Вот сейчас как раз срок подошёл.
* * *
— Змею? Девку — змею скормил?
У Антипки горло перехватило. Жадный до чужих историй, он наслушался всякого, а уж сколько небылиц сочинил! Но чтобы девку безответную — своими руками чешуйчатому чудищу отдать!
— Так змеям завсегда дань девками платили. Ты ж, гусляр, сам сегодня про Ивана-богатыря сказку сказывал. Там и вовсе княжеску дочку змею отдавали.
— Так то — сказка! Придумка! Не-бы-ли-ца!
Минька едва успел подхватить падающую кружку.
— Ты погоди браниться, гусляр. Там на самом деле такая штука получилась...
* * *
Матрёшка ревела белугой. Ей бы испугаться, сомлеть от ужаса, но страха-то как раз не было, одна горькая обида на подлых людишек, что игрались девкой, все равно как мальчишки, бывает, гоняют таракана, воткнув ему в зад хворостину.
Представив себя шестилапой таракашкой, Матрёна взвыла ещё горше. Хлюпала, сморкалась в промокший подол, самозабвенно рыдала и жалобно поскуливала, и так увлеклась, что не сразу услышала глуховатый голос.
— И эта ревёт, — грустно сказал голос. — Все ревут.
— И реву, — строптиво отозвалась девушка и обернулась.
Позади стоял змей.
Рогатая голова отливала малахитовой зеленью, толстенная лапа — каждый коготь с ладонь — тяжело упиралась в землю, кошачьи глаза с узкой морды смотрели умно, совсем по-человечьи.
Матрёна замерла.
— Теперь боится, — сообщил змей. Говорил он внятно, только чуть шепелявил.
У Матрёшки с отчаяния весь страх прошёл, и глаза туманом заволокло.
— И ничего я не боюсь, — закричала. — У-у, змеюка рогатая!
— Ругается... — озадаченно пробормотал змей.
— Ну, чего стоишь? Вот она я! Давай жри, гадина!
Змей аж отшатнулся.
— Тьфу! Да на кой ты сдалась-то мне, жрать тебя ещё. Дура!
— У-у, тварюка, ещё и брезгует, — не помня себя, закричала Матрёшка, подступая к чудищу.
— Ну как есть дура...
Матрёна, пожалуй, и по колючей морде отходила бы змея, кабы не верёвка. А так плюхнулась на колени в росистый мох и заревела вдруг сызнова, бестолково выкрикивая обиду:
— Староста за козу отда-ал... Алёну спрята-ал... думала, замуж берёт... прода-ал насовсем к эфиёпа-ам... чёрным... цену, говорит, за тебя не даду-ут... вот и ешь теперь... рахат-лукма-а-а...
Она и сама не помнила, когда уцепила шершавую зелёную лапу, когда уткнулась в жесткий змеев бок, изливая горюшко рогатой твари. Лишь когда поутихли рыдания, обнаружилось, что змей неумело похлопывает её по плечу.
— Ну ладно, ладно... ну, всё, что ли? Ну пойдем.
— Куда? — всхлипнула Матрёна. Ей уже было всё равно: съест так съест.
— Знамо — в пещеру мою. Или так и будешь на мокрой кочке сидеть?
Открылась в косогоре громадная каменная нора с отнорочком. В отнорочке — кровать деревянная, сундук расписной, а в углу — трое грабель с железными зубьями.
— Вот тут и будешь жить.
— Жить?
— Ну, не есть же тебя в самом деле. Желудок, боюсь, не выдюжит. Я ж вообще-то мясом не питаюсь.
Матрёшка растерянно оглядывалась, хлюпая покрасневшим носом.
— Да как же это...
— Не буду я тебя есть, не буду! — сварливо повторил змей. — Ежли я тебя съем, кто мне будет спину чесать? Ох, дура-девка...
— Спину?
— Линяю я. Зудит — мочи нет терпеть, а лапами не достать. Пока к осени шкуру не сброшу, хоть плачь. А на кой, думаешь, я девками дань беру?
Матрёна посмотрела на грабли в углу, на страдальческую змееву морду и принялась хохотать едва не до икоты.
* * *
— Брешешь!
Рыцарь поскреб в затылке.
— Ну, может, и брешу немножко.
— И что, так и жила у змея целый год?
— Ну, год не год, а почти до снегу.
— И спину чесала?
— Ну про спину точно не скажу, но вот что он ей золотую канитель приносил, а она из неё кружаво вязала, это доподлинно известно. Её в том кружаве и нашли.
— Кто нашёл-то?
Рыцарь глазами повел, будто сомневаясь, говорить ли. Разбитная бабёнка, что разносила миски, поняла этот взгляд по-своему, плюхнула на стол полную кружку, крепкими зубами в улыбке сверкнула.
— Это, гусляр, другая история... Два года тому, помнишь ли, молва шла: дескать, князев старший сын — и не князев вовсе, а заезжего купца. Что, дескать, хил и бестолков, ни меч удержать, ни важный спор разрешить — как такому княжество отдавать?
— Ну, мало ли о чём болтали. Он же как раз вскорости...
— Вот то-то и оно, — припечатал рыцарь.
Антип охнул.
— Да неужто того самого?
— Того самого да не то самое, гусляр. Вот слушай, как было...
* * *
— А ещё бывает, цельного быка приносят или поросёнка. Ну на кой мне поросёнок, его ж кормить надо! Быка тоже пасти требуется. Лет пять назад девушка у меня жила, шустренькая такая, вот она со скотиной славно управлялась.
Змей растянулся через всю пещеру, лениво почесывал жёлтое брюхо.
— Я потом её вместе со скотиной этой в деревню отправил: будто бы она вместе со стадом от меня сбежала.
Матрёна прыснула.
— До неё другая была, но недолго. Такая бестолковая оказалась, всё поверить не могла, что я её есть не буду, думала, откармливаю. Целыми днями ныла. Я так радовался, когда её какой-то рыцарь спасать явился.
— И с тобой бился, рыцарь-то?
— Вот ещё! Я ему как показался, так он бежать, а сам за стремя ногой зацепился и с коня брякнулся. Ну, пока он без ума валялся, я девицу-то к нему и доставил, вроде как спас он её.
Матрёша хихикнула, перебирая коклюшки.
— За что ж тебя пугаются-то, змеюшко? Вроде, никого не погубил, не съел.
— Так вам, людям, непременно надо кого-нибудь бояться: не грома, так мора; не князя, так змея... Всё ищете, кому кланяться — чудные вы!
Змей зевнул, разинув громадную пасть с тупыми зубами.
— Эх, Матрёша. Отправлю тебя скоро... в деревню, что ли? А может, замуж тебя выдать?
Коклюшки замерли.
— Да за что ж ты меня гонишь, змеюшко? Или что сказала не так? Или плохо спину чесала?
— Ну, тихо, тихо. Вот дура-девка, чуть что, сразу в рёв.
— Куда ж идти-то мне-е? Я ж там никому не нужна-а-а, один ты меня пожале-ел.
— Матрёша, Матрёша. Разве ж я против тебя лично что имею? Ты девка хорошая, добрая, вон бирюлек каких мне на шею навешала, блескучих. Но сама посуди: скоро снег ляжет, мне до весны засыпать. А как заснёшь, если ты без конца по углам мельтешишь!
— Я на месте сидеть буду-у...
— Ну всё, хватит выть! Я тебе жениха найду. Королевича иноземного.
— Не хочу-у иноземного!
— Ну что за девка, всё ей не так! Не хочешь иноземного, будет тебе наш. Как подъедет, я его оглоушу легонько, а ты вон, шкуру сброшенную подсунешь.
— Она ж сохлая, — хлюпнула Матрёша.
— Да кто разбирать-то будет! Скажешь, змей, мол, как дыхнул огнём, так весь и спалился, только шкура осталась. Да вот ещё, будешь ты не деревенская девка Матрёшка, а иноземная царевна... ну вот хоть Матильда.
— Ой, умора — Матильда! Имя-то какое, как для бурёнки!
— И напрасно смеёшься.
— Зачем мне иноземной царевной-то обзываться?
— Будто не понимаешь: князи завсегда на царевнах женятся. На королевнах там, на этих... султаншах. На кой ему неумытая! И не вздумай сказать, что кружаво сама навязала, говори, приданое.
Матрёна потеребила золотую нить.
— Неохота мне от тебя уходить-то...
— А ну, цыц! Сказал замуж, значит замуж.
* * *
— Ну вот, спас её наш молодой князь и в жёны взял, всё честь по чести.
Антип едва дух перевёл. Из угла, разинув рот, пялился на рассказчика белобрысый Минька.
— Выходит, княгиня наша Матильда — это Матрёшка и есть.
— Выходит так, — кивнул рыцарь, поднял глаза к закопченному потолку и пришлёпнул губами. — Эх, гусляр! Как подумаешь, а ведь выторгуй я тогда поросят, али не продай девку купцу, может, и не стала бы княгиней, как думаешь?
Антип сдвинул брови: оно, на первый взгляд, конечно, но чудился ему в словах рыцаря некий подвох. Торопясь залить сомнение, он спросил чарку горькой.
— Это ж надо, сколько лиха девке досталось. Ну да зато теперь до старости в любви и согласии...
— Ну... — неопределенно протянул рыцарь. — В согласии вроде... Оно, правда, опосля свадьбы такая история вышла...
* * *
— Данилушка, ты где ж пропадал-то?
Молодой князь молча пил квас прямо из узорного кувшина. Глядеть на его худую шею было Матрёше и жалко, и горько.
— Где был-то, — безнадежно шепнула она.
— Тебе что за дело?
— Да как же... ведь жена я тебе.
— Жена-а, — насмешливо протянул он, будто ударил.
У Матрёши щеки пионами вспыхнули и в глазах поплыло.
— Нешто не люба я тебе?
— Люба, не люба... Кабы не ты, Матильда, я б осенью в Поречье сватов заслал, у нас уже и сговорено всё было...
— Так зачем же ты меня замуж брал?
— Знамо дело — положено так. Как в возраст вошёл, изволь змея победить, а на спасенной королевишне жениться. Не сдюжишь, так и княжество другому достанется: за мной братьев ещё четверо, и каждому княжить охота.
— Данилушка...
— Да не реви ты! Я ж тебя не гоню, не браню. Хочешь, платье новое из золотой парчи? Или жемчуга на шею в три ряда?
— Не надо мне жемчуго-ов, я без тебя тоскую-у...
У княза на миг в глазах потеплело, но тут же высох взгляд, потемнел. Шагнул к двери, и почудилось Матрёше — навек уходит. Встрепыхнулась она, следом бросилась.
— Данилушка! Данилушка, а я-то как же?
— А ты, как знаешь. Хочешь — девок гоняй, хочешь — в окошко гляди, а не хочешь — так спи-отдыхай. У меня к тебе лично-то никаких претензиев...
* * *
Антип сощурился с подозрением.
— Погоди-ка, а ты-то откуда вызнал?
Рыцарь пригладил ладонями редкие белёсые волосы.
— Так я у старого князя служил. О ту пору как раз караулом возле терема стоял: не хотел, а услышал. Наутро княгиню молодую увидел, да так и обомлел: Матрёшка! Ну, порасспрашивал кой-кого об одном, о другом... о третьем сам догадался.
— Не говорил, с княгиней-то?
— Поговоришь с ней поди. Целыми днями в тереме у окошка сидит, наружу не выходит, слова, бывает, за цельный день не скажет.
У Антипа глазам горячо сделалось.
— А ведь спортили девке судьбу-то.
— Ну, это как подумать. В княжев терем попала, ест-пьет сладко, платья золотом шиты, чего ещё бабе надо?
* * *
— Минька! Минька, а ну подь сюда! Лошади готовы ли? А сундук уложил? Завтра в Купавницы на ярмарку едем.
— Готово всё, дядька Антип, и овса лошадям задал.
— Ну, тогда слушай, Минька, новую сказку...
Когда Антип-гусляр новую сказку сказывает, тут нужно тихо-тихо стоять, а то собьется, осерчает. Прибить не прибьет, но за уши оттреплет.
Белобрысый чертёнок слушал, и рожица его становилась всё кислее.
— Хороша?
— Да ты, дядька Антип, всё неправильно сказываешь. Зачем сочинил, что староста Матрёшку лыцарю отдал, чтоб ейный жених на старостиной Алёне женился?
— Так это, Минька, чтоб жалостливей было.
— А купцу-то её лыцарь и продал, а ты говоришь, Матрёшка сама к эфиёпам сбежала!
— Ты, Минька, совсем дуралей! Как можно, чтоб лыцарь девку купцам продавал? В сказке такое нипочём нельзя сказывать.
— А отчего же у тебя змей две деревни сгубил и народу без счёту пожрал?
— А как же иначе-то? Без злыдня и сказки не получится, кого ж тогда богатырь поборет, от кого красну девицу спасёт. Ну, чего нос повесил, пострел?
Минька набычился и засопел.
— Княгиню жалко мне... Матрёшку. Никто её не любил, все забижали, вот и ты, дядька Антип, тоже... кривду про неё сочиняешь.
Антипка нахмурился на мгновение, но лицо его тут же просветлело.
— Ну ты даёшь, Минька! Я ж не из личных каких чуйств, я же чтоб интересней было. Это ж, Минька, понимать надо!