Новости разных литсеминаров

01.06.2011

Пресс-релиз третьего романного семинара под руководством Г.Л. Олди и А. Валентинова «Партенит-2011»

Литературный семинар под руководством известных писателей-фантастов Генри Лайона Олди и Андрея Валентинова состоялся в пгт. Партенит (АРК Крым) с 12 по 19 мая 2011 г. под эгидой общественной организации «Созвездие Аю-Даг».

04.09.2010

Общественная организация «Созвездие Аю-Даг»

ОБЪЯВЛЯЕТ

что с 12 по 19 мая 2011 г. в пгт. Партенит (АР Крым) состоится третий литературный (романный) семинар под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА «Партенит-2011». Полная информация по адресу: Сайт Крымского Фестиваля Фантастики «Созвездие Аю-Даг»

31.07.2010

На сайте litseminar.ru сформирована основа базы литературных семинаров. Вскоре здесь можно будет получить подробную информацию о постоянно действующих семинарах, а также узнать о семинарах прошлых лет.

Архив новостей литсеминаров
Рейтинг@Mail.ru

Новости литсеминара Егоровой и Байтерякова

Ближайший литсеминар

Пока дата следующего заседания неизвестна

Участники и произведения

    Программа обсуждения

    1. Идея (как основная мысль рассказа), тема, жанровый и культурный контекст
    2. Персонажи, их взаимодействие в сюжете
    3. Конфликт, сюжет, фабула
    4. Детали, фантастический элемент, стилистика, ляпы и прочие подробности

    За новостями следите в сообществе litseminar. С материалами можно ознакомиться на странице заседания.


    Предыдущий литсеминар

    Состоялся 18 марта 2012 года в Москве.

    Участники и произведения

    Отчеты и другие материалы выложены на странице заседания.

    Информация по проекту

    14.08.2011

    13 августа прошло 19 заседание нашего литсеминара. На улице стояла жара, но еще более жаркими были обсуждения. Новые участники оказались серьезными и интересными писателями, а ветераны, как обычно, докапывались до системных особенностей творчества и делали далеко идущие выводы.
    С материалами семинара можно ознакомиться на сайте.
    Следующий литсеминар планируется провести на Звездном мосту. Запись мы будем вести в жж litseminar, так что следите за новостями.

    25.05.2011

    Состоялся 17 мая 2011 года в Партените, в рамках романного семинара Г.Л. Олди и А. Валентинова. Это был самый крупный семинар — обсуждалось 14 рассказов, заседание проходило весь день.
    Кроме семинара мы сделали доклад о девяти психотипах сценаристики — «исправленный и дополненный».
    Еще один итог семинара: по рекомендации руководителей семинара Наталья Егорова стала кандидатом в члены Союза Писателей.

    05.03.2011

    18-й литсеминар планируется провести в мае 2011 года в Партените, в рамках романного семинара под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА .
    Ведется набор участников.

    26.02.2011

    17-й литсеминар состоялся 26 февраля 2011 года в Москве.
    Участвовали: Сергей Сизарев, Ольга Дорофеева, Наталья Витько, Светлана Таскаева.
    Ведущие семинар Егорова и Байтеряков прочитали лекцию о 9 типах героев в сценаристике и проиллюстрировали ее разбором рассказов участников, а также рассказали как они использовали типизацию при разработке своего рассказа: «Вкалывают роботы, счастлив человек».
    Материалы 17-го литсеминара выложены здесь.

    20.10.2010

    16-й литсеминар состоялся 20 ноября 2010 года в Москве.
    Список участников: Сергей Сизарев, Сергей Буланов, Дэн Шорин, Анна Донна.
    Ведущие Егорова и Байтеряков рассказывали о расстановке «крючков» в остросюжетном произведении на примере своего рассказа «Паникерша» (этот рассказ разбирался и на 15-м семинаре, но в учебных целях решено повторить обсуждение).
    Материалы 16-го литсеминара выкладываются здесь.

    Архив новостей проекта «Литсеминар»

    Ничего личного

    (Рассказ; литсеминар №1)
    Рассказ опубликован в журнале «Реальность фантастики» №7, 2006 г.

    — Дядька Теренти-ий... Ну дядька Теренти-ий... Не хочу-у за лыцаря-а-а...

    Староста уцепил зубами седой ус.

    — Вот ведь дура-девка. Ну чем тебе лыцарь плох, а? Молодой, красавец, а змея видела какого завалил? Башка с полпечи!

    — Всё равно не хочу-у...

    Рыцарь явился в деревню на рассвете откуда-то из гнилых болот. Шёл пёхом, шатаясь не то с голодухи, не то с усталости; волок зелёную змееву шкуру — рогатая безглазая голова моталась в пыли.

    Меча у рыцаря не было.

    Бабы у колодца побросали вёдра и прыснули по домам, голося так, словно разом полыхнули окрестные избы. Мужики на всякий случай похватали вилы, пастушонок Федька забыл про скотину и все норовил отколупать со шкуры зеленую чешуйку, а тем временем козёл деда Хомы забрался в огород к горбатой Левонихе и топтался в капусте.

    Клевачий кузнецов петух проникся общей суматохой и заполошно орал с забора, свесив налитый гребень на глаза.

    Позвали старосту.

    Рыцарь сбросил шкуру в пыль, вытер грязной ладонью лоб, спросил напиться. Кожаный доспех его на боках потрескался, а на пузе недоставало трех железных блях. Слипшиеся русые прядки падали на блеклые глаза, и рыцарь то и дело встряхивал головой, как норовистый конь.

    Кормили его в лекарской избе. Послушать рассказ про змея набилось полдеревни; только пастушонку Федьке скоренько надрали уши за козла и выставили вон, чем обидели до чрезвычайности.

    Рыцарь раскладывал по столу ложки с крынками, изображая, как падала камнем из облаков злобная тварь, как палила огнём и била колючим хвостом, как дрожала земля под тяжёлой поступью. Он и шипел за змея не хуже выкипающих щей, и рычал, и мало что не подпрыгивал.

    Сердобольные бабы, ахая, подливали молока.

    Мужики ещё раз ходили смотреть шкуру, уважительно качали головами, засовывали кулаки в здоровые, что твоя миска, глазницы. Горбатая Левониха, правда, все щупала хвост, трясла седыми космами и бормотала, что чешуя, дескать, сохлая и старая. Но кто же слушает выжившую из ума старуху!

    Рыцарь требовал за подвиг десять полновесных княжеских монет. Староста предлагал козу и двух поросят. Рыцарь напирал на прожорливость и непобедимость твари, пинал в запале рогатую морду и тыкал в громадные когти. Староста кивал, но обоим было ясно, что многого змееборец не получит, коли чудище и так уже дохлое.

    Сторговались на самой красивой девице.

    Самой красивой, положим, слыла старостина дочь Алёна, но кто ж свою-то отдаст. А вот рыжую Матрёну, неумеху и бесприданницу, от которой деревенские парни нос воротили, со всей душой. Уж и мать согласная, и отец добро дал, от чарки горькой оторвавшись, а она ревёт, дурёха, в три ручья!

    — Не хочу-у... Это вы, дядька Терентий, наро-ошно меня выбрали...

    — Да ты что, девка, белены объелась? Да я ж не супротив лично тебя, но ты сама посуди: за кого тебя в деревне выдавать-то криворукую? За хромого Гришку али за Ваньку-пьяницу?

    — Я кружаво вязать умею-у-у...

    — Кому оно надо, кружаво твое! А он ведь какой-никакой, а лыцарь: у лыцарей, говорят, дома каменные и в кажной комнате по прислуге, так что и вовсе ничего делать не нужно. Знай, на лавке сиди да семечки лузгай.

    — У него даже лошади не-ет... И рубаха дырявая-а-а...

    — Ну... видать, поиздержался в дороге-то. Опять же со змеем бился.

    — Ага, — хлюпнула Матрёна распухшим носом. — Свою Алёнку небось спрятали-и...

    — Тьфу! — вконец рассердился староста. — Тебя не спросил!

    * * *

    — И взял, красавицу-то? — жадно спросил Антип.

    Рыцарь печально кивнул, да так и не поднял головы, тяжело уставившись в кружку.

    Антипка-гусляр слушать умел даже лучше, чем сказки сочинять: крякал и поддакивал в нужный момент, брови хмурил или глаза наивно растопыривал. Подсядет вечером к путнику, а потом глядишь, новую сказку сложит: мужикам про сечу лютую, про чудовищ разных и богатырей; бабы — те про красавиц любят, чтоб их рыцари да царевичи из полона спасали и под венец вели. Ну а про страшное: про леших там, про русалок, которые путников в омут заманивают — это всем нравится.

    Сегодня вот приметил гусляр рыцаря этого. Сидит цельный вечер в углу, меч не снявши — худой, щёки втянуло, глаза как талый снег. Есть не ест, горькую пьет — сразу видно, история за душой имеется.

    Так и вышло. Да ещё какая история-то: сразу и про битву великую, и про любовь.

    — А что змей? Змей-то что?

    — Да что там змей! — скривился рыцарь. — Я эту шкуру в болоте нашёл: валялась на кочке, высохшая вся. То ли заломал его кто, то ли сам сдох...

    — Ох ты, обманул, выходит?

    — Ну, шкуру-то я настоящую притащил. Присочинил разве кое-что...

    — Так девицу всё равно обманом добыл.

    — Девицу... — шумно вздохнул рыцарь. — С девицей такая история получилась...

    * * *

    Вытолкнули её из толпы. Красавица не красавица, а девка ядрёная — щёки алеют, коса рыжая в руку толщиной, сарафанчик голубой топорщится где положено.

    Нос вот картофелиной распух, так то с рёва. А глаза шальные, зелёные, так и зыркают из-под ресниц.

    Рыцарь поскрёб тощий живот под доспехом.

    — Как зовут-то тебя?

    — Матрёной кличут, — расплылась деваха.

    — Ну пойдём, что ли, Матрёна...

    Пироги из Матрёшиного узелка съели на обед. Рыцарь привалился к сосне, вытянув тощие ноги, смотрел в небо, в хвою, куда-угодно, только не на доставшуюся ему девицу.

    Той было странно. Она уж за утро почти привыкла считать себя рыцаршей, уговорила, что стерпится-слюбится, и всё ждала ласковых слов, да хоть доброго взгляда. А там и красную ленту в косу, и под венец в большом городе, где дома каменные, и к окошку на узорную лавку...

    Но рыцарь молчал и в глаза не глядел.

    Как на широкую дорогу вышли, тут Матрёшу любознайство одолело.

    — А правду говорят, что в городе дома, как три избы, друг на друга ставленные?

    — Ну-у, — рассеянно отвечал рыцарь.

    — Это ж как паутину с потолка снимать — высоко ведь! Лестницу кажный раз ладить приходится?

    — М-м...

    — А вот, скажем, если крыша протекла, а плотник чинить полез и вниз свалился, наверное, и совсем убиться можно.

    — Угм.

    — А я вам рушников кружавных навяжу, — мечтательно продолжала Матрёша. — Я и целую скатерть могу, и на окна в дом...

    — В дом? — будто бы проснулся рыцарь. — В какой дом?

    — Так ваш. Вы ж меня... — зарделась маковым цветом, косу затеребила, — вчерась сосватали.

    Рыцарь глазами забегал и волосёнки за ушами приглаживать начал.

    — Как, говоришь, зовут-то тебя?

    — Матрёной.

    — Матрё-оной, — протянул рыцарь и снова неуютно замолчал до самого города.

    Избы здесь и впрямь были громадные, но так, чтобы друг на друге стояли — этого не было, врали. Ну, может, как одна изба и сверху ещё половинка. И дома не каменные вовсе, такие же срубы, кое-где и тёмные, и жучком поеденные.

    Кормили на постоялом дворе невкусно: щи пустые, хлеб сухой. Матрёшке не терпелось узнать, где же рыцарев дом да когда же под венец. Но всякий раз наталкивалась на тяжёлый взгляд, и лягушкой холодело в груди.

    А рыцарь вдруг принялся про жаркую страну Эфиёпию сказывать. Матрёша только дивилась: люди, говорил, там чёрные, что твоя сажа, но ласковые, и у каждого по три жены. Живут эфиёпы богато, в поле не работают, сидят целый день у окошка и песни поют.

    Чудно Матрёне, к чему вдруг такая сказка?

    А женщин у эфиёпов нету, им купцы их из разных земель в жёны привозят. Как которую привезут, так сразу в шелка наряжают, что твою княгиню, и к окошку — песни петь.

    Матрёна представила избу с узорными лавками, посреди — на печи — чёрный, как уголь, эфиёп глазами ворочает, а под окном три его жены. И будто бы одна жена — она сама, а две другие — соседская Улька и старостина Алёнка. На каждой сарафан вышитый, ленты в косах, а на коленях по спелому подсолнуху; и все песню выводят, да так жалостливо, что слеза прошибает.

    — Ты меня пойми, Матрёна, у меня к тебе лично — никакой злобы, ты девка хорошая. Я бы, может, если б жениться надумал, то и...

    Матрёшка словно проснулась.

    — Как это «если б»?

    Рыцарь вздрогнул, так что щи на коленки плеснул. После вскочил и ну Матрёшу за руку тащить мало не бегом, а у неё сердечко замирает: что это он так странно про женитьбу толковал?

    Привёл вроде на ярмарку, только без каруселей и скоморохов. Матрёна не успела обрадоваться — сейчас гостинцев купит — а он всё дальше спешит, мимо шёлковых нарядов, мимо алых лент, мимо бус да румян...

    На задворках возле сараев большущая телега с крышей, вся тряпками завешена. Запряжена в неё четверка лошадей, а рядом пузатый дядька лысиной на солнышке блестит. И показалось Матрёше, будто между тряпками женское лицо выглянуло, да и спряталось.

    Обернулась — пузатый монеты отсчитывает рыцарю в ладонь, настоящие, с княжеским ликом. Целую горсть насыпал, хватит и на ленты, и на пряники.

    Рыцарь глаза поднял, а тут Матрёна улыбается.

    Побелел он весь, точно упыря увидел; воздух ртом хватает, глаза выпучил.

    Матрёшка и мигнуть не успела, как повернулся рыцарь и боком-боком заторопился в рыбные ряды. Она бы следом побежала, а дядька за руку хватает:

    — Э, барышня, постой. Тебе нынче вон куда, — и в телегу тычет.

    Растерянно смотрела Матрёша, как уходит тот, кто чудился судьбой. На застывшем лице её держалась ещё глупая улыбка, как на неумело размалёванной кукольной рожице.

    * * *

    — Так вот прямо и продал? — подскочил Антип.

    Рыцарь почесал красную полосу на шее — видать, натёрло жестким доспехом; повозил кружку по липкому от пролитого пива столу.

    — Да я о ту пору готов был бабушку продать, только б наесться от пуза, вконец оголодал. Я ж лошадь съел в тех болотах. Лошадь, положим, у меня была кляча, и хромала на обе задние ноги, и не прожевать её было как следует...

    — Но девку-то! К эфиёпам!

    — А что эфиёпы. Эфиёпы тоже люди и баб наших, говорят, любят; холят их, наряжают и работать не дают.

    Антип с обалдения в один глоток допил пиво, заперхал, замолотил по груди жилистым кулаком. Минька, гусляров мальчишка, что ходил за клячами и таскал нехитрые пожитки, привычно подсунул под руку новую кружку.

    — Я ведь с тех монет хорошо зажил, — задумчиво продолжал рыцарь. — Коня купил, меч у кузнеца заказал, ел-пил от пуза... может, если бы к князю на службу не поступил, да если бы князь с соседним из-за мавкиной рощи войну не затеяли... эх!

    — Но девку-то... — не унимался Антип.

    — Да что ты заладил, девку-девку! Не попала девка к эфиёпам, там другая история вышла...

    * * *

    Купец оказался незлой. Не бранился, называл девиц барышнями и кормил тушёной репой.

    Ехало их в фургоне семеро; все чернявенькие, некормленные, а одна и вовсе косила. Матрёша рядышком с ними гляделась наливным яблочком. И говорили девушки чудно: всё чирик-чирик, тень-пень, как синицы. Видно, издалека купец вёз, из чужих земель.

    Надо бы Матрёше всплакнуть, да слёзы не шли, только щемило в груди, будто лешачок колючей лапкой скрёб. Попробовала она с девушками заговорить, да они всё чирикают и кланяются, попробовала песню запеть, да горло тоской сдавило.

    — Дяденька, ты нас правда к эфиёпам в жёны везёшь?

    Купец глянул через плечо не то сердито, не то виновато; зачем-то прикрикнул на смирную лошадь. Головой дёрнул — вроде, кивнул.

    — А правду говорят, что у эфиёпов по три жены?

    — Может, и правду... поди разбери их, рожи у всех одинаковые: вдругорядь подойдет торговаться, и не узнаешь.

    — Это как же они по хозяйству-то? Одна со скотиной, другая щи варит, третья дитё качает, а?

    — Вот дура-девка, какие ж у эфиёпов щи! Они эти вон... бананьи трескают, рахат-лукму всякую.

    Матрёша зажмурилась, прошептала: «рахат-лукма». Представилась крупная луковица, хрусткая, со слезой на срезе.

    — А эфиёпы правда как сажа чёрные?

    — Правда, — нехотя отозвался купец.

    — Совсем-совсем чёрные? И язык даже?

    — Язык-то? Леший его знает, я в рот к ним не заглядывал. А так чёрные, да...

    — Это как же их ночью-то заметишь, в темноте, а? Ведь спотыкаются небось друг об дружку?

    — Ох, девка...

    Укачала Матрёну дорога, и снилось ей, как рыцарь с чёрным лицом ведёт её под венец, а вокруг пляшут худенькие смуглянки с красными лентами в косах.

    Купец разбудил её до рассвета.

    — Приехали, что ль? — вскинулась Матрёна, но пузатый цыкнул и потащил куда-то в росистые заросли. Позади тоскливо ржала каурая лошадь.

    — Дяденька, а эфиёпы-то где? — испуганно спрашивала Матрёна, отводя от лица мокрые ветки.

    — Погоди, — пыхтел купец, проламываясь сквозь кусты к одному ему ведомой цели.

    Наконец, открылась полянка, а за ней деревья уходили вверх, на косогор. От крохотного пруда тянуло сыростью.

    — Садись давай, — купец торопливо пристроил её на мшистую кочку под корявой берёзой. Матрёша очумело озиралась, всё ждала — вот сейчас из-за деревьев выскочит толпа чёрных людей.

    Но в лесу стояла тишина, и ветки замерли, точно от испуга.

    — Ну вот, пойду я, — радостно, словно гору с плеч сбросил, сказал купец.

    Девушка шагнула было за ним, но что-то за ногу зацепилось. Глянула — верёвка тянется от лодыжки к берёзе. Матрёна так и обмерла:

    — Это что?..

    — Ты не пужайся, — забормотал купец, пятясь к кустам. — Он, говорят, скоренько: ам, и всё тут.

    Матрёшка обернулась туда-сюда: никого.

    — У меня за душой, поверь, ничего к тебе личного, но ведь как ни крути, а одну девку отдавать. А эфиёпы, они тощеньких любят, совсем некормленных; черненьких опять же лучше берут, так что тебя всё едино за хорошую цену не сторговать...

    — Ты чего делать-то собрался? — прошептала Матрёшка.

    — Да змею, понимаешь, дань плачу. Раз в пять лет по девке. Вот сейчас как раз срок подошёл.

    * * *

    — Змею? Девку — змею скормил?

    У Антипки горло перехватило. Жадный до чужих историй, он наслушался всякого, а уж сколько небылиц сочинил! Но чтобы девку безответную — своими руками чешуйчатому чудищу отдать!

    — Так змеям завсегда дань девками платили. Ты ж, гусляр, сам сегодня про Ивана-богатыря сказку сказывал. Там и вовсе княжеску дочку змею отдавали.

    — Так то — сказка! Придумка! Не-бы-ли-ца!

    Минька едва успел подхватить падающую кружку.

    — Ты погоди браниться, гусляр. Там на самом деле такая штука получилась...

    * * *

    Матрёшка ревела белугой. Ей бы испугаться, сомлеть от ужаса, но страха-то как раз не было, одна горькая обида на подлых людишек, что игрались девкой, все равно как мальчишки, бывает, гоняют таракана, воткнув ему в зад хворостину.

    Представив себя шестилапой таракашкой, Матрёна взвыла ещё горше. Хлюпала, сморкалась в промокший подол, самозабвенно рыдала и жалобно поскуливала, и так увлеклась, что не сразу услышала глуховатый голос.

    — И эта ревёт, — грустно сказал голос. — Все ревут.

    — И реву, — строптиво отозвалась девушка и обернулась.

    Позади стоял змей.

    Рогатая голова отливала малахитовой зеленью, толстенная лапа — каждый коготь с ладонь — тяжело упиралась в землю, кошачьи глаза с узкой морды смотрели умно, совсем по-человечьи.

    Матрёна замерла.

    — Теперь боится, — сообщил змей. Говорил он внятно, только чуть шепелявил.

    У Матрёшки с отчаяния весь страх прошёл, и глаза туманом заволокло.

    — И ничего я не боюсь, — закричала. — У-у, змеюка рогатая!

    — Ругается... — озадаченно пробормотал змей.

    — Ну, чего стоишь? Вот она я! Давай жри, гадина!

    Змей аж отшатнулся.

    — Тьфу! Да на кой ты сдалась-то мне, жрать тебя ещё. Дура!

    — У-у, тварюка, ещё и брезгует, — не помня себя, закричала Матрёшка, подступая к чудищу.

    — Ну как есть дура...

    Матрёна, пожалуй, и по колючей морде отходила бы змея, кабы не верёвка. А так плюхнулась на колени в росистый мох и заревела вдруг сызнова, бестолково выкрикивая обиду:

    — Староста за козу отда-ал... Алёну спрята-ал... думала, замуж берёт... прода-ал насовсем к эфиёпа-ам... чёрным... цену, говорит, за тебя не даду-ут... вот и ешь теперь... рахат-лукма-а-а...

    Она и сама не помнила, когда уцепила шершавую зелёную лапу, когда уткнулась в жесткий змеев бок, изливая горюшко рогатой твари. Лишь когда поутихли рыдания, обнаружилось, что змей неумело похлопывает её по плечу.

    — Ну ладно, ладно... ну, всё, что ли? Ну пойдем.

    — Куда? — всхлипнула Матрёна. Ей уже было всё равно: съест так съест.

    — Знамо — в пещеру мою. Или так и будешь на мокрой кочке сидеть?

    Открылась в косогоре громадная каменная нора с отнорочком. В отнорочке — кровать деревянная, сундук расписной, а в углу — трое грабель с железными зубьями.

    — Вот тут и будешь жить.

    — Жить?

    — Ну, не есть же тебя в самом деле. Желудок, боюсь, не выдюжит. Я ж вообще-то мясом не питаюсь.

    Матрёшка растерянно оглядывалась, хлюпая покрасневшим носом.

    — Да как же это...

    — Не буду я тебя есть, не буду! — сварливо повторил змей. — Ежли я тебя съем, кто мне будет спину чесать? Ох, дура-девка...

    — Спину?

    — Линяю я. Зудит — мочи нет терпеть, а лапами не достать. Пока к осени шкуру не сброшу, хоть плачь. А на кой, думаешь, я девками дань беру?

    Матрёна посмотрела на грабли в углу, на страдальческую змееву морду и принялась хохотать едва не до икоты.

    * * *

    — Брешешь!

    Рыцарь поскреб в затылке.

    — Ну, может, и брешу немножко.

    — И что, так и жила у змея целый год?

    — Ну, год не год, а почти до снегу.

    — И спину чесала?

    — Ну про спину точно не скажу, но вот что он ей золотую канитель приносил, а она из неё кружаво вязала, это доподлинно известно. Её в том кружаве и нашли.

    — Кто нашёл-то?

    Рыцарь глазами повел, будто сомневаясь, говорить ли. Разбитная бабёнка, что разносила миски, поняла этот взгляд по-своему, плюхнула на стол полную кружку, крепкими зубами в улыбке сверкнула.

    — Это, гусляр, другая история... Два года тому, помнишь ли, молва шла: дескать, князев старший сын — и не князев вовсе, а заезжего купца. Что, дескать, хил и бестолков, ни меч удержать, ни важный спор разрешить — как такому княжество отдавать?

    — Ну, мало ли о чём болтали. Он же как раз вскорости...

    — Вот то-то и оно, — припечатал рыцарь.

    Антип охнул.

    — Да неужто того самого?

    — Того самого да не то самое, гусляр. Вот слушай, как было...

    * * *

    — А ещё бывает, цельного быка приносят или поросёнка. Ну на кой мне поросёнок, его ж кормить надо! Быка тоже пасти требуется. Лет пять назад девушка у меня жила, шустренькая такая, вот она со скотиной славно управлялась.

    Змей растянулся через всю пещеру, лениво почесывал жёлтое брюхо.

    — Я потом её вместе со скотиной этой в деревню отправил: будто бы она вместе со стадом от меня сбежала.

    Матрёна прыснула.

    — До неё другая была, но недолго. Такая бестолковая оказалась, всё поверить не могла, что я её есть не буду, думала, откармливаю. Целыми днями ныла. Я так радовался, когда её какой-то рыцарь спасать явился.

    — И с тобой бился, рыцарь-то?

    — Вот ещё! Я ему как показался, так он бежать, а сам за стремя ногой зацепился и с коня брякнулся. Ну, пока он без ума валялся, я девицу-то к нему и доставил, вроде как спас он её.

    Матрёша хихикнула, перебирая коклюшки.

    — За что ж тебя пугаются-то, змеюшко? Вроде, никого не погубил, не съел.

    — Так вам, людям, непременно надо кого-нибудь бояться: не грома, так мора; не князя, так змея... Всё ищете, кому кланяться — чудные вы!

    Змей зевнул, разинув громадную пасть с тупыми зубами.

    — Эх, Матрёша. Отправлю тебя скоро... в деревню, что ли? А может, замуж тебя выдать?

    Коклюшки замерли.

    — Да за что ж ты меня гонишь, змеюшко? Или что сказала не так? Или плохо спину чесала?

    — Ну, тихо, тихо. Вот дура-девка, чуть что, сразу в рёв.

    — Куда ж идти-то мне-е? Я ж там никому не нужна-а-а, один ты меня пожале-ел.

    — Матрёша, Матрёша. Разве ж я против тебя лично что имею? Ты девка хорошая, добрая, вон бирюлек каких мне на шею навешала, блескучих. Но сама посуди: скоро снег ляжет, мне до весны засыпать. А как заснёшь, если ты без конца по углам мельтешишь!

    — Я на месте сидеть буду-у...

    — Ну всё, хватит выть! Я тебе жениха найду. Королевича иноземного.

    — Не хочу-у иноземного!

    — Ну что за девка, всё ей не так! Не хочешь иноземного, будет тебе наш. Как подъедет, я его оглоушу легонько, а ты вон, шкуру сброшенную подсунешь.

    — Она ж сохлая, — хлюпнула Матрёша.

    — Да кто разбирать-то будет! Скажешь, змей, мол, как дыхнул огнём, так весь и спалился, только шкура осталась. Да вот ещё, будешь ты не деревенская девка Матрёшка, а иноземная царевна... ну вот хоть Матильда.

    — Ой, умора — Матильда! Имя-то какое, как для бурёнки!

    — И напрасно смеёшься.

    — Зачем мне иноземной царевной-то обзываться?

    — Будто не понимаешь: князи завсегда на царевнах женятся. На королевнах там, на этих... султаншах. На кой ему неумытая! И не вздумай сказать, что кружаво сама навязала, говори, приданое.

    Матрёна потеребила золотую нить.

    — Неохота мне от тебя уходить-то...

    — А ну, цыц! Сказал замуж, значит замуж.

    * * *

    — Ну вот, спас её наш молодой князь и в жёны взял, всё честь по чести.

    Антип едва дух перевёл. Из угла, разинув рот, пялился на рассказчика белобрысый Минька.

    — Выходит, княгиня наша Матильда — это Матрёшка и есть.

    — Выходит так, — кивнул рыцарь, поднял глаза к закопченному потолку и пришлёпнул губами. — Эх, гусляр! Как подумаешь, а ведь выторгуй я тогда поросят, али не продай девку купцу, может, и не стала бы княгиней, как думаешь?

    Антип сдвинул брови: оно, на первый взгляд, конечно, но чудился ему в словах рыцаря некий подвох. Торопясь залить сомнение, он спросил чарку горькой.

    — Это ж надо, сколько лиха девке досталось. Ну да зато теперь до старости в любви и согласии...

    — Ну... — неопределенно протянул рыцарь. — В согласии вроде... Оно, правда, опосля свадьбы такая история вышла...

    * * *

    — Данилушка, ты где ж пропадал-то?

    Молодой князь молча пил квас прямо из узорного кувшина. Глядеть на его худую шею было Матрёше и жалко, и горько.

    — Где был-то, — безнадежно шепнула она.

    — Тебе что за дело?

    — Да как же... ведь жена я тебе.

    — Жена-а, — насмешливо протянул он, будто ударил.

    У Матрёши щеки пионами вспыхнули и в глазах поплыло.

    — Нешто не люба я тебе?

    — Люба, не люба... Кабы не ты, Матильда, я б осенью в Поречье сватов заслал, у нас уже и сговорено всё было...

    — Так зачем же ты меня замуж брал?

    — Знамо дело — положено так. Как в возраст вошёл, изволь змея победить, а на спасенной королевишне жениться. Не сдюжишь, так и княжество другому достанется: за мной братьев ещё четверо, и каждому княжить охота.

    — Данилушка...

    — Да не реви ты! Я ж тебя не гоню, не браню. Хочешь, платье новое из золотой парчи? Или жемчуга на шею в три ряда?

    — Не надо мне жемчуго-ов, я без тебя тоскую-у...

    У княза на миг в глазах потеплело, но тут же высох взгляд, потемнел. Шагнул к двери, и почудилось Матрёше — навек уходит. Встрепыхнулась она, следом бросилась.

    — Данилушка! Данилушка, а я-то как же?

    — А ты, как знаешь. Хочешь — девок гоняй, хочешь — в окошко гляди, а не хочешь — так спи-отдыхай. У меня к тебе лично-то никаких претензиев...

    * * *

    Антип сощурился с подозрением.

    — Погоди-ка, а ты-то откуда вызнал?

    Рыцарь пригладил ладонями редкие белёсые волосы.

    — Так я у старого князя служил. О ту пору как раз караулом возле терема стоял: не хотел, а услышал. Наутро княгиню молодую увидел, да так и обомлел: Матрёшка! Ну, порасспрашивал кой-кого об одном, о другом... о третьем сам догадался.

    — Не говорил, с княгиней-то?

    — Поговоришь с ней поди. Целыми днями в тереме у окошка сидит, наружу не выходит, слова, бывает, за цельный день не скажет.

    У Антипа глазам горячо сделалось.

    — А ведь спортили девке судьбу-то.

    — Ну, это как подумать. В княжев терем попала, ест-пьет сладко, платья золотом шиты, чего ещё бабе надо?

    * * *

    — Минька! Минька, а ну подь сюда! Лошади готовы ли? А сундук уложил? Завтра в Купавницы на ярмарку едем.

    — Готово всё, дядька Антип, и овса лошадям задал.

    — Ну, тогда слушай, Минька, новую сказку...

    Когда Антип-гусляр новую сказку сказывает, тут нужно тихо-тихо стоять, а то собьется, осерчает. Прибить не прибьет, но за уши оттреплет.

    Белобрысый чертёнок слушал, и рожица его становилась всё кислее.

    — Хороша?

    — Да ты, дядька Антип, всё неправильно сказываешь. Зачем сочинил, что староста Матрёшку лыцарю отдал, чтоб ейный жених на старостиной Алёне женился?

    — Так это, Минька, чтоб жалостливей было.

    — А купцу-то её лыцарь и продал, а ты говоришь, Матрёшка сама к эфиёпам сбежала!

    — Ты, Минька, совсем дуралей! Как можно, чтоб лыцарь девку купцам продавал? В сказке такое нипочём нельзя сказывать.

    — А отчего же у тебя змей две деревни сгубил и народу без счёту пожрал?

    — А как же иначе-то? Без злыдня и сказки не получится, кого ж тогда богатырь поборет, от кого красну девицу спасёт. Ну, чего нос повесил, пострел?

    Минька набычился и засопел.

    — Княгиню жалко мне... Матрёшку. Никто её не любил, все забижали, вот и ты, дядька Антип, тоже... кривду про неё сочиняешь.

    Антипка нахмурился на мгновение, но лицо его тут же просветлело.

    — Ну ты даёшь, Минька! Я ж не из личных каких чуйств, я же чтоб интересней было. Это ж, Минька, понимать надо!