Новости разных литсеминаров

01.06.2011

Пресс-релиз третьего романного семинара под руководством Г.Л. Олди и А. Валентинова «Партенит-2011»

Литературный семинар под руководством известных писателей-фантастов Генри Лайона Олди и Андрея Валентинова состоялся в пгт. Партенит (АРК Крым) с 12 по 19 мая 2011 г. под эгидой общественной организации «Созвездие Аю-Даг».

04.09.2010

Общественная организация «Созвездие Аю-Даг»

ОБЪЯВЛЯЕТ

что с 12 по 19 мая 2011 г. в пгт. Партенит (АР Крым) состоится третий литературный (романный) семинар под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА «Партенит-2011». Полная информация по адресу: Сайт Крымского Фестиваля Фантастики «Созвездие Аю-Даг»

31.07.2010

На сайте litseminar.ru сформирована основа базы литературных семинаров. Вскоре здесь можно будет получить подробную информацию о постоянно действующих семинарах, а также узнать о семинарах прошлых лет.

Архив новостей литсеминаров
Рейтинг@Mail.ru

Новости литсеминара Егоровой и Байтерякова

Ближайший литсеминар

Пока дата следующего заседания неизвестна

Участники и произведения

    Программа обсуждения

    1. Идея (как основная мысль рассказа), тема, жанровый и культурный контекст
    2. Персонажи, их взаимодействие в сюжете
    3. Конфликт, сюжет, фабула
    4. Детали, фантастический элемент, стилистика, ляпы и прочие подробности

    За новостями следите в сообществе litseminar. С материалами можно ознакомиться на странице заседания.


    Предыдущий литсеминар

    Состоялся 18 марта 2012 года в Москве.

    Участники и произведения

    Отчеты и другие материалы выложены на странице заседания.

    Информация по проекту

    14.08.2011

    13 августа прошло 19 заседание нашего литсеминара. На улице стояла жара, но еще более жаркими были обсуждения. Новые участники оказались серьезными и интересными писателями, а ветераны, как обычно, докапывались до системных особенностей творчества и делали далеко идущие выводы.
    С материалами семинара можно ознакомиться на сайте.
    Следующий литсеминар планируется провести на Звездном мосту. Запись мы будем вести в жж litseminar, так что следите за новостями.

    25.05.2011

    Состоялся 17 мая 2011 года в Партените, в рамках романного семинара Г.Л. Олди и А. Валентинова. Это был самый крупный семинар — обсуждалось 14 рассказов, заседание проходило весь день.
    Кроме семинара мы сделали доклад о девяти психотипах сценаристики — «исправленный и дополненный».
    Еще один итог семинара: по рекомендации руководителей семинара Наталья Егорова стала кандидатом в члены Союза Писателей.

    05.03.2011

    18-й литсеминар планируется провести в мае 2011 года в Партените, в рамках романного семинара под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА .
    Ведется набор участников.

    26.02.2011

    17-й литсеминар состоялся 26 февраля 2011 года в Москве.
    Участвовали: Сергей Сизарев, Ольга Дорофеева, Наталья Витько, Светлана Таскаева.
    Ведущие семинар Егорова и Байтеряков прочитали лекцию о 9 типах героев в сценаристике и проиллюстрировали ее разбором рассказов участников, а также рассказали как они использовали типизацию при разработке своего рассказа: «Вкалывают роботы, счастлив человек».
    Материалы 17-го литсеминара выложены здесь.

    20.10.2010

    16-й литсеминар состоялся 20 ноября 2010 года в Москве.
    Список участников: Сергей Сизарев, Сергей Буланов, Дэн Шорин, Анна Донна.
    Ведущие Егорова и Байтеряков рассказывали о расстановке «крючков» в остросюжетном произведении на примере своего рассказа «Паникерша» (этот рассказ разбирался и на 15-м семинаре, но в учебных целях решено повторить обсуждение).
    Материалы 16-го литсеминара выкладываются здесь.

    Архив новостей проекта «Литсеминар»

    Подземелья третьего Рима

    (Рассказ; литсеминар №15)

    Я спрыгиваю вниз. Сначала кажется, что под ногами ещё как минимум метра два пустоты, но это не так. Когда сжимаешь зубы и перестаёшь бояться, спрыгнуть легко. Там не больше полуметра.
    — Пошёл! — кричу наверх.
    Даник лезет вторым. Он подвижный, как обезьяна, лёгкий и выносливый. И очень весёлый: я ни разу не видел, чтобы он о чём-то грустил.
    — Уф! — восклицает он, опускаясь на холодный бетон рядом со мной.
    — Дальше! — кричу я.
    Третьей идёт Майя. Её надо страховать: у неё слишком слабые руки при росте почти в 190. Вымахала девочка. Впрочем, она красивая, не отнимешь.
    Последним спускается Ёрл. Длинное и дивное эльфийское имя, принятое в глубоком детстве, сократилось и стало удобной кличкой. Напоследок он цепляется хаером за какую-то фигню на стенке колодца и ойкает.
    — Полчерепа оторвал, — говорит он уже спокойно. На лице — гримаса.
    Я осматриваю свою команду.
    — Ну, — говорю, — пошли.
    Коридор узкий, стены серые и пыльные. Но есть чем дышать: это радует.
    — И чё, это так вот 30 лет и стоит? — спрашивает Даник.
    — Ага, — я хмыкаю. — С семьдесят пятого.
    — Прикольно.
    Всё не так и сложно. Легендарная «Волоколамская», она же «Стадион Спартак», она же «Спартаковская», она же «Аэрополе». Единственная подземная станция-призрак Московского метрополитена. Мы нашли спуск через воздуховод с первой же попытки. Ориентировались на северный выход (я прочёл где-то, что с южной стороны станции — глухая стена, выход не планируется). Верёвка, просто верёвка — и мы тут. Ну, конечно, карабины, то есть не совсем уж бечева, а трос альпинистский. Станция мелкого заложения, всё легко.
    Идём по коридору. Майя радостно вскрикивает:
    — Крыса!
    Девушки обычно боятся крыс. Эта — не боится. Крыса, смешное пушистое существо, рассадник болезней, носитель бубонной чумы. Что тут страшного. По сравнению со свиным гриппом в Мексике — ничего.
    Голос Майи эхом проносится по коридору.
    — Тише, — говорит Ёрл.
    Он всего опасается. Он оглядывается по сторонам и иногда светит фонариком назад. Я его понимаю. Идти последним неприятно.
    Проход ведёт в нечто вроде тоннеля кабельной канализации.
    — Это было на фотках Скорохода, — говорит Даник.
    Было. Тут всё было на фотках Скорохода. Скороход спустился на станцию с цифровой зеркалкой и сделал всё, что нужно. Отличная фотосессия появилась в его Живом Журнале и на различных диггерских сайтах. Мне нужны его фотографии для ориентации на «Волоколамской». Я хочу найти что-нибудь такое, чего не нашёл он.
    Мы идём вперёд и неожиданно оказываемся в тоннеле с рельсами. Здесь горят фонари.
    — Интересно, это отвод или сейчас нас размажет? — спрашивает Ёрл флегматично.
    За «Волоколамской» расположен пошёрстный съезд, из этого не делается секрета. «Отвод» — это неправильный термин. Пошёрстный съезд соединяет разнонаправленные участки пути.
    — Нормально, — говорю я. — Нам туда.
    Мы идём по путям и метров через тридцать попадаем в основной тоннель. Где-то далеко шумит поезд.
    Я оборачиваюсь.
    — Так. Мы пережидаем поезд — и бегом по тоннелю за мной. Придавить нас не придавит, но если машинист подсечёт, что тут кто-то шляется...
    — Понятно, — перебивает Даник.
    Поезд проносится мимо. Это обыкновенный состав из вагонов типа 717/714, ничего особенного. Самые крутые составы ходят по Филёвской линии. Там ещё можно встретить легендарные Е и Еж. Мне они нравятся больше, чем новые «Русичи». Старые вагоны пахнут тем, чем должно пахнуть метро — уютом, полутьмой. Там нет промежуточных вагонов, поезда составлены из головных, правда, с некоторых сняты моторы.
    Поезд проходит.
    — Пошли!
    Мы выбегаем из боковой ветки и несёмся что есть мочи. По шпалам бежать довольно трудно. По станционным путям — проще, там есть углубление, чтобы случайно упавший на рельсы мог избежать поезда. Внутри тоннеля — просто шпалы, как на железной дороге.
    Впереди — огни станции. Я прижимаюсь к левой стене и по маленькой железной лесенке взлетаю на платформу.
    Больше всего я опасаюсь, что Майя споткнётся. Но всё в порядке.
    Я иду и осматриваюсь. Она никогда не работала, «Волоколамская». От наземной «Первомайской» на Арбатско-Покровской линии осталась лепнина под крышей депо и два характерных въезда для поездов. На закрытой наземной «Калужской» Калужского радиуса до сих пор висят оригинальные светильники 60-х. «Волоколамская» — это просто бетонный скелет. Станция, которая родилась мёртвой.
    Мы идём по платформе. Фонари достаточно яркие, как ни странно. Когда я проезжал мимо станции в поезде, они то горели, то нет. Нам повезло.
    — Э-ге-гей!!! — орёт Даник.
    — Сам ты гей, — отвечаю я, смеясь.
    Михайлов и Скороход круты, ничего не скажешь. Но мы тоже сюда добрались. Я дотрагиваюсь до осыпающейся бетонной колонны. Ёрл осматривается. Даник что-то фотографирует. Майя обнимает одну из колонн.
    — Ты чего делаешь? — спрашиваю.
    Она поворачивает ко мне голову и счастливо улыбается.
    — Его зовут Шаплюск, — говорит она.
    Я помню, откуда это. Из повести Дяченко «Подземный ветер». Там были два фонаря — Шаплюск и Даюванн.
    Я улыбаюсь. Она хорошая, когда улыбается. Когда Майя грустит, у неё под глазами появляются синяки. Это придаёт ей какой-то диковинный готический вид.
    — А его — Даюванн! — говорит она, показывая на противоположный столб.
    Мне хорошо сейчас. Друзья, заброшенная станция. Романтика.
    Ёрл уже добрался до противоположного конца станции. Там — единственный выход. Наверх поднимаются ступени. Он идёт по ним. Они заканчиваются бетонной плитой.
    Это просто. Станцию строили открытым методом: выкопали котлован, поверх настелили плиты. Так же поступили и со входами. Просто положили бетон — и всё.
    Вот так ты поднимаешься всю жизнь вверх, стремишься к чему-то, борешься за что-то, зарабатываешь деньги, ездишь по чужим городам, любишь разных женщин, а тебя всё равно ждёт бетонный потолок заброшенной станции метро. Ты упираешься в этот потолок головой и падаешь вниз. А тебе кажется — что вверх. Что ты по-прежнему идёшь вверх.
    Ёрл дотрагивается до ржавой сетки, которая не позволяет добраться до места смыкания лестницы и бетонной плиты.
    — Даник, щёлкни тут.
    Раздаётся шум поезда. Они редко сейчас ходят. Раз в 5 минут где-то. Вечер всё-таки, почти двенадцать.
    Мы прячемся за ближайшими колоннами, Ёрл плашмя падает на лестницу. Поезд проносится, сверкая окнами. Даник появляется из-за колонны и ловит в прицел объектива Майю. Она отворачивается и прячет лицо.
    — Не надо, — говорит она.
    — Она не любит фотографироваться, — говорю я.
    Мне всегда хотелось сфотографировать её обнажённой, но это тайная фантазия. Впрочем, по-моему, не только моя, судя по взгляду Даника. Но Майя боится фотографироваться. Будто фотография забирает часть души.
    Я помню, одна девочка старательно доказывала мне это. Она смешно тянула слова, говорила жеманно и медленно. Особенно смешным в её разговоре было слово «наво-о-оз» — она училась в сельскохозяйственном, специальность «животноводство» или что-то в этом роде, — которое звучало так, будто его произносит по меньшей мере императрица. Она очень боялась фотографии. Она не любила себя на фото. Она отворачивалась, когда видела на фото своих знакомых.
    Майя — проще. Она просто не любит фотографироваться.
    — Пошли под платформу, — говорит Даник.
    Это нетрудно. С этого же конца станции можно спуститься и попасть в подплатформенное пространство, в кабельную канализацию. Мы спускаемся по очереди: Даник, Ёрл, Майя, я.
    Тут можно стоять во весь рост, даже Майе.
    Что-то бурчит и чухает за решёткой. Это насосная установка. Она ухожена, электрический щит выкрашен в синий цвет с жёлтым треугольником «опасность», какие-то вентили помечены красным. Тут бывают люди.
    — Опа, так тут вовсю кипит работа! — говорит Даник, поднимая объектив.
    — А ты что думал, — отвечает Ёрл, — поезда же ходят.
    На самом деле, тут нет ничего интересного. Это просто бетонный недострой. Таких в городе — пруд пруди. Схватчики играют на них в «СХ», «Дозор», «Encaunter» и так далее. И я играю — правда, в штабе. Даник — полевой игрок.
    Но у этого недостроя есть одно отличие. Это запретный плод. Сюда нельзя. Совсем нельзя. Как в депо, где на путях стоит знаменитый московский памятник «механическому Ленину». В 1925 году рабочие вагонных и паровозных мастерских пятого участка тяги соорудили чудовищную конструкцию из балок, паровозных колёс, каких-то перемычек, водрузили наверх небольшую статую Ленина и поставили это чудо в депо. Оно и поныне там, в любительском музее паровозного дела. Кстати, это не просто случайный памятник. Он даже вошёл в одну из хрестоматий по русскому авангарду.
    — Эй, — кричит мне Даник, — ты чего там, заснул?
    — Иду, — откликаюсь я.
    Над нами проносится поезд.
    Мы снова поднимаемся на платформу.
    — Что-то скучно стало, — говорит Майя.
    Он кружится прочь от нас по пустой платформе, вальсируя с человеком-невидимкой.
    — Метро-два тут нет? — спрашивает Ёрл.
    — Вообще-то есть, — неожиданно отвечает Даник.
    Я поворачиваюсь к нему.
    Тут не должно быть никакого Метро-2. Точнее, «Д6». Название «Метро-2» привязалось к секретной системе сообщения в начале 90-х, когда какой-то лихой журналист написал о Д6 статью в «Огоньке». У Метро-2 всего пять линий — и ни одна не идёт на север. Линия 0 идёт по центру Москвы; линия 1 соединяет Кремль с аэропортом Внуково-2 и идёт через Ленинские горы, Раменский подземный город, Академию ФСБ; линия 2 соединяет Кремль с правительственным пансионатом «Бор»; линия 3 ведёт к посёлку Заря, где под землёй базируется ГенШтаб; линия 4 соединяет станцию метро «Смоленская» с Барвихой.
    В районе «Волоколамской» Метро-2 не должно быть.
    — Где?
    Даник показывает рукой в сторону удаляющейся Майи.
    — Там, когда мы бежали, я видел сбоку ответвление путей, уходящих за стальную дверь. Бронированную.
    Мы быстро идём в другой конец платформы.
    Майя думает, что мы — за ней, и прячется за колонну.
    — Пошли Метро-2 искать, — машет Даник рукой.
    — Не хочу, — улыбается Майя.
    Мы оставляем её позади, обнимающуюся со своим Шаплюском.
    Раздаётся шум поезда. Мы прячемся за столбы.
    Подходим к краю платформы.
    — Нужно дождаться и пропустить следующий, — говорит Ёрл.
    Я утвердительно хмыкаю.
    Ждать приходится долго. Я смотрю на глухую стенку, Даник фотографирует общий вид станции. Где-то посередине танцует Майя.
    Поезд приближается.
    Я ощупываю стену и вдруг понимаю, что серая штукатурка отваливается прямо под моими руками, а под ней — красный кирпич и потрескавшийся раствор в швах. Я достаю нож и стучу рукояткой по кирпичам. Звук — гулкий.
    В этот момент мимо проносится поезд. Я едва успеваю убрать нож, как Даник командует:
    — Пошли.
    Мы стартуем.
    И в самом деле, буквально в двадцати метрах от платформы рельсы разветвляются. Одна ветка уходит за широкую стальную дверь.
    — Ты и в самом деле думаешь, что это Метро-2? — спрашиваю я.
    — А что?
    — Может, обычное бомбоубежище. Щёлкай и пошли обратно: тут опасно.
    Даник снимает дверь.
    Суть в том, что я уже не думаю ни о какой двери. Я думаю о стене. Почему с одной стороны лестницу просто накрыли бетонной плитой до лучших времён, а с другой — ещё и кирпичом заложили?
    Мы выползаем на платформу, где нас встречает Майя.
    — Ну что?
    — Даник слажал, — улыбаюсь я.
    — Типа эт-та, — Даник имитирует выговор гопника, — заткнись, тип-па.
    Майя хихикает.
    А я уже обращаю своё внимание на стену.
    — Смотрите, — говорю. — Тут всего-то слой кирпичей. Закладывали что-то впопыхах.
    Ёрл хмыкает, ощупывает стену.
    — А чего думать, рубить надо, — говорит Даник и жестом Рэмбо извлекает из-за спины кирку.
    Мы взяли две кирки — на всякий случай. Зацепиться за что-нибудь, или устроить погромчик.
    — Минут двадцать, — оценивает Даник.
    Я уже бью по стене.
    Серое покрытие отлетает легко. Пыль попадает в глаза. У Майи должны быть очки — обычные, не защитные, но тоже поможет хоть чуть-чуть.
    — Май, у тебя очки далеко?
    — Вообще не брала.
    Собрались, называется.
    Мы лупим по стене, что есть сил. Под штукатуркой и первым слоем кирпича обнаруживается второй. Шум поезда заставляет нас присесть и сделаться невидимыми.
    Данила первым пробивается через стену. Его кирка уходит в никуда, проваливается в пустоту. Он рвёт её на себя и титаническим усилием умудряется выломать штук пять кирпичей за раз.
    — Кирку сломаешь, — скептически говорю я.
    Ёрл берёт кирку у Данилы и подменяет его.
    Мы работает ещё около десяти минут. Идёт всё хуже: слабое место мы пробили, вокруг него раствор много крепче. Каждые несколько минут проходит поезд: но это хорошо, потому что без отдыха тут не справиться.
    Впрочем, уже полпервого, кажется. Скоро поезда прекратятся.
    — Кстати, тут «Билайн» ловится, — говорит Майя.
    Данила проверяет свой мобильник:
    — И «МТС».
    У меня и у Ёрла — «Билайн», нам проверять нет смысла. Но то, что мобильник берёт, — это очень хорошо. В каком-нибудь экстремальном случае можно позвать на помощь.
    Мы продолжаем работу. В отверстие уже можно протиснуться, но мы хотим расширить его до такой степени, чтобы можно было пройти легко. Ёрл светит фонариком в отверстие, я тоже заглядываю.
    Вверх, к бетонной плите, перекрывающей выход, идёт такая же, как и с противоположной стороны, лестница. Только вот примерно по центру этой лестницы чернеет провал размерами примерно два на три метра. А что в этом провале — разглядеть не получается.
    Мы смотрим друг на друга и начинаем долбить стену с удвоенной силой.
    Через несколько минут пролом уже достаточно велик. Первым туда пробирается отдохнувший Данила. Мы с Ёрлом сидим у пролома и вытираем вспотевшие лбы. Майя идёт за Даником. В проломе сверкает фотовспышка.
    Появляется голова Даника. Где-то в тоннеле ревёт поезд. Мы вяло переползаем через пролом, чтобы скрыться.
    Лестница усыпана мелкими камнями. Чёрная дыра — прямо по центру.
    — Края крепкие, я проверил, — говорит Даник.
    Я подхожу к краю и свечу вниз фонариком. Виден только засыпанный трухой пол. Невысоко — метра четыре.
    Данила сбрасывает вниз верёвку. Кошку он укрепляет на краю пролома, который мы сделали в стене: длины верёвки вполне хватает.
    Данила спускается первым. У меня руки побаливают после кирки. Ёрл идёт вторым, за ним — Майя. Я — последний.
    Это большое помещение, даже очень большое для подземного. И некогда оно было жилым.
    — Это стол, — говорит Ёрл.
    Длинная столешница — человек на сорок, не меньше. Она пыльная и загаженная, но на ней стоит посуда, лежат осколки. Я подхожу и беру книгу, которая лежит на самом краю.
    Катаев, Иван Николаевич. «Сердце». 1927 год. Книга рассыпается у меня в руках.
    — Кажется, Скороход нервно курит где-то в сторонке, — говорит Ёрл.
    — И михайловские — тоже, — поддакивает Даник.
    Среди разбитых чашек — ещё одна книга.
    Это «Илиада». Издание — Санкт-Петербург, 1829. Первое русское издание «Илиады». По-моему, это очень дорогая книга. Я боюсь до неё дотрагиваться.
    Ёрл что-то восторженно говорит Данику. Майя рассматривает стены. На них — рамы с полуистлевшими картинами.
    Я иду вдоль стола. Во главе стоит стул с высокой спинкой — точно трон. И снова книга. Один из томов собрания сочинений Пушкина, 1936 год.
    Передо мной — проход. Может, тут когда-то и была дверь, но теперь её нет.
    Я в следующем помещении. Оно чуть поменьше, из него ведёт ряд проходов. В одном из них на одной петле болтается дверь. Деревянная, с резьбой. Фонарик высвечивает в темноте детали.
    Данила фотографирует. Наверное, стол, книги, картины. Может, что-то ещё.
    Мне на плечо ложится рука. Я резко оборачиваюсь: никого нет. Отпрыгиваю назад, сердце колотится, как паровой молот. Это Майя. Она смеётся.
    — Нельзя же так, — говорю я укоризненно.
    Он приближается своё лицо ко моему так, что мне достаточно чуть податься вперёд, чтобы её поцеловать.
    — Можно, — шепчет она и со смехом отстраняется.
    Я немного разочарован, но это неважно. Важно то, что вокруг нас.
    Я захожу в один из проходов. Довольно длинный коридор с рядами дверей по бокам. Кое-где двери ещё есть, кое-где они валяются на усыпанном бетонным крошевом полу. Свечу фонариком в одну из комнат. Тут кто-то жил. Скелет железной кровати, сломанная тумбочка, одежный шкаф со сгнившей одеждой. На тумбочке — снова книга. Ещё книги — на полке. Издания конца XIX — начала XX века.
    Я люблю книги — и Майя тоже. У Ёрла нет на них времени: весь свой досуг он посвящает лошадям. У него три лошади и небольшой участок земли где-то под Москвой. Даник прочёл в жизни три книги — первую, вторую и синюю, но это не мешает ему быть умным и приятным собеседником. Всё, что он знает, взято из интернета.
    Следующая комната: кровать, стол, томик стихов. Обложки нет. Первая страница покрыта пылью. Аккуратно сдуваю пыль. Просматривается:
    «Я конквистадор в панцире железном,
    Я весело преследую звезду...»
    Николай Степанович, 1905 год.
    Странные книги. Странное собрание. Почему они тут? Что это за место? Почему его не исследуют? Что здесь кроется.
    Данила бегает по комнатам и фотографирует. Ёрл находит серебряную ложку и говорит:
    — По-моему, тут можно немножко подзаработать. Его бандана покрыта пылью.
    Я выхожу из комнаты, и тут появляется Майя.
    — Пойдём, — говорит она.
    Мы идём, рука об руку, в одну из дверей, проходим по коридору, минуем большое помещение, потом ещё одно, потом спускаемся по лестнице. Я едва успеваю мотать головой по сторонам. На стенах — всё те же рамы с истлевшими картинами. Обломки мебели. Мусор на полу.
    Майя останавливается.
    Это склеп. Могильник. В стене — ящики. Не маленькие, не для кремационных урн — а большие ячейки как в морге, только каменные, тяжёлые.
    — Читай, — говорит она.
    Зеров Николай Константинович. 1890-1951. Мне ничего это не говорит.
    Орешин Пётр Васильевич. 1887-1948. Не знаю.
    Корнилов Борис Петрович. 1907-1949. Что-то слышал, но не могу вспомнить.
    — Кто все эти люди?
    — Читай дальше, — говорит Майя.
    Я смотрю на неё. Она отворачивается от фонарика. Неожиданно я понимаю, что на её глазах — слёзы. Настоящие. И обидел её не я. Она плачет из-за того, что прочла на этих надгробиях.
    Я продолжаю читать.
    Ауслендер Сергей Абрамович. 1886-1942.
    Мицишвили Николоз Иосифович. 1894-1953.
    Сходные даты рождения. Сходные даты смерти. Эти люди умерли тут, в этом бункере.
    И в этот момент меня бьёт током. По настоящему — хотя никакого тока тут нет. Я ещё раз читаю надпись на следующем саркофаге. А потом — ещё раз. И ещё. Потому что не могу понять. И поверить.
    — Прочитай это вслух, — говорит Майя.
    И я читаю.
    — Николай Степанович Гумилёв. 1886-1948.
    Я могу не знать, кем были похороненные в других могилах. Эти имена мне ничего не говорят. Но я твёрдо знаю, что Гумилёв был расстрелян в один из дней с 3 по 24 августа 1921 года. Где он похоронен — неизвестно. Может, в Бернгардовке, может, в Лисьем Носу. Но факт его смерти в двадцать первом — неопровержим.
    Он до последних минут хранил то самое спокойствие, с которым водил в атаку конных улан или стрелял львов. Он попросил Анну Энгельгардт, свою вторую жену, прислать ему в тюрьму Гомера и Евангелие. Когда ему предлагали бежать из Петербурга, он спрашивал: «Зачем мне куда-то бежать?» Он заявлял о своих монархических воззрениях матросам Балтфлота.
    1948 год.
    — И здесь, — Майя показывает мне ещё одну могилу.
    Бабель Исаак Эммануилович. 1894-1952.
    — Они умирали здесь, — говорит Майя.
    Я отнимаю 21 от 48. Потом 40 от 52.
    Гумилёв провёл тут 27 лет своей жизни. Бабель — 12 лет.
    Они жили здесь — все эти казнённые в двадцатых, тридцатых, сороковых писатели и поэты, философы и драматурги, лучшие умы России. Они сидели взаперти, дышали переработанным воздухом и создавали новые произведения, о которых никто не знает.
    — А где учёные? — спрашиваю я.
    — Наверное, в другом бункере, — говорит Майя.
    Глупый вопрос.
    Появляется Данила.
    — Сними это, — говорю я. — Каждую могилу по отдельности.
    — У меня батарея садится... — говорит Данила.
    — У тебя есть запасная.
    — Ага, — вздыхает он.
    Ему уже надоело снимать.
    — Это — надо, Данила.
    — Это склеп?
    — Нет, — говорю я. — Это пантеон.

    * * *

    Мы выползаем со станции уже ночью, глубокой ночью. Данила заснял всё. Каждую комнату, каждую могилу, чуть ли не каждую книгу. Мы нашли рассыпающиеся в труху рукописи. Бесценные рукописи. Стихи Гумилёва, которые не слышал никто и никогда. Прозу Бабеля и Пильняка. Пьесы, критические заметки, дневники. Судя по всему, их снабжали сведениями о внешнем мире — книгами, даже фильмами, судя по ржавому кинопроектору в одной из комнат.
    Чем закончилась эта история? Я не знаю. Со смертью Сталина те, кто остался в живых, были, наверное, выпущены из бункера и были вынуждены всю жизнь молчать. А может, не выжил никто. Может, их просто вывели в ночь в том самом марте 1953 года и расстреляли.
    Когда в 1975 году начали строить станцию, случайно напоролись на закрытый бункер. Вероятно, откуда-то сверху пришёл приказ: все работы прекратить, строительство станции отменить. Дыру срочно заложили кирпичом и снова забыли.

    Я думаю теперь: каково это — просидеть 27 лет в подвале. Наверняка они умирали от туберкулёза или ещё чего-нибудь подобного. Но они писали. Они творили.
    У меня на компьютере есть фотография могилы Николая Степановича Гумилёва.
    С этой фотографией нельзя идти в министерства или на кафедру истории какого-нибудь университета. Поэтому я готовлю статью для Живого Журнала, для Diary, для новостных сайтов, для жёлтых газет, для всех изданий, до которых я могу дотянуться. В ней подробно рассказывается, где находится бункер, и приводятся фотографии вкупе с моими предположениями. Возможно, тогда всё раскроется.
    Хотя я уже сомневаюсь, что так лучше. Может быть, стоит оставить Гумилёва в его бесконечном, холодном и ветреном 1921 году. Я подумаю.

    Я конквистадор в панцире железном,
    Я весело преследую звезду,
    Я прохожу по пропастям и безднам
    И отдыхаю в радостном саду.

    Как смутно в небе диком и беззвездном!
    Растет туман... но я молчу и жду
    И верю, я любовь свою найду...
    Я конквистадор в панцире железном.

    И если нет полдневных слов звездам,
    Тогда я сам мечту свою создам
    И песней битв любовно зачарую.

    Я пропастям и бурям вечный брат,
    Но я вплету в воинственный наряд
    Звезду долин, лилею голубую.