Новости разных литсеминаров

01.06.2011

Пресс-релиз третьего романного семинара под руководством Г.Л. Олди и А. Валентинова «Партенит-2011»

Литературный семинар под руководством известных писателей-фантастов Генри Лайона Олди и Андрея Валентинова состоялся в пгт. Партенит (АРК Крым) с 12 по 19 мая 2011 г. под эгидой общественной организации «Созвездие Аю-Даг».

04.09.2010

Общественная организация «Созвездие Аю-Даг»

ОБЪЯВЛЯЕТ

что с 12 по 19 мая 2011 г. в пгт. Партенит (АР Крым) состоится третий литературный (романный) семинар под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА «Партенит-2011». Полная информация по адресу: Сайт Крымского Фестиваля Фантастики «Созвездие Аю-Даг»

31.07.2010

На сайте litseminar.ru сформирована основа базы литературных семинаров. Вскоре здесь можно будет получить подробную информацию о постоянно действующих семинарах, а также узнать о семинарах прошлых лет.

Архив новостей литсеминаров
Рейтинг@Mail.ru

Новости литсеминара Егоровой и Байтерякова

Ближайший литсеминар

Пока дата следующего заседания неизвестна

Участники и произведения

    Программа обсуждения

    1. Идея (как основная мысль рассказа), тема, жанровый и культурный контекст
    2. Персонажи, их взаимодействие в сюжете
    3. Конфликт, сюжет, фабула
    4. Детали, фантастический элемент, стилистика, ляпы и прочие подробности

    За новостями следите в сообществе litseminar. С материалами можно ознакомиться на странице заседания.


    Предыдущий литсеминар

    Состоялся 18 марта 2012 года в Москве.

    Участники и произведения

    Отчеты и другие материалы выложены на странице заседания.

    Информация по проекту

    14.08.2011

    13 августа прошло 19 заседание нашего литсеминара. На улице стояла жара, но еще более жаркими были обсуждения. Новые участники оказались серьезными и интересными писателями, а ветераны, как обычно, докапывались до системных особенностей творчества и делали далеко идущие выводы.
    С материалами семинара можно ознакомиться на сайте.
    Следующий литсеминар планируется провести на Звездном мосту. Запись мы будем вести в жж litseminar, так что следите за новостями.

    25.05.2011

    Состоялся 17 мая 2011 года в Партените, в рамках романного семинара Г.Л. Олди и А. Валентинова. Это был самый крупный семинар — обсуждалось 14 рассказов, заседание проходило весь день.
    Кроме семинара мы сделали доклад о девяти психотипах сценаристики — «исправленный и дополненный».
    Еще один итог семинара: по рекомендации руководителей семинара Наталья Егорова стала кандидатом в члены Союза Писателей.

    05.03.2011

    18-й литсеминар планируется провести в мае 2011 года в Партените, в рамках романного семинара под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА .
    Ведется набор участников.

    26.02.2011

    17-й литсеминар состоялся 26 февраля 2011 года в Москве.
    Участвовали: Сергей Сизарев, Ольга Дорофеева, Наталья Витько, Светлана Таскаева.
    Ведущие семинар Егорова и Байтеряков прочитали лекцию о 9 типах героев в сценаристике и проиллюстрировали ее разбором рассказов участников, а также рассказали как они использовали типизацию при разработке своего рассказа: «Вкалывают роботы, счастлив человек».
    Материалы 17-го литсеминара выложены здесь.

    20.10.2010

    16-й литсеминар состоялся 20 ноября 2010 года в Москве.
    Список участников: Сергей Сизарев, Сергей Буланов, Дэн Шорин, Анна Донна.
    Ведущие Егорова и Байтеряков рассказывали о расстановке «крючков» в остросюжетном произведении на примере своего рассказа «Паникерша» (этот рассказ разбирался и на 15-м семинаре, но в учебных целях решено повторить обсуждение).
    Материалы 16-го литсеминара выкладываются здесь.

    Архив новостей проекта «Литсеминар»

    От Гатчины до Кронштадта

    (Рассказ; литсеминар №5)

    Хоронить не успевали. Едва вернулись из набега на тоснинцев, как напали кингисеппцы. Отбились, но тут татьянинцы-инсургенты в спину удар нанесли. Болезненный, чувствительный немного даже. Многих потеряли. Даже вождь теперь не Свинорыл, а Лёх. Понятно, все из тех же, из дворцовских. Сожгли, как положено, с почестями. Женщины волосы порвали, все путем. Побили их для порядка, чтоб слишком сильно не вопили, а то фальшиво.

    Но делать надо что-то, а то с такими-то раскладами гатчинскому тейпу полный амба не после ночи, так в следующую луну. Лёх, к тому же авторитет подкачать должен, пусть весь скальпами обвешан, а как голова, еще себя не проявил.

    Словом, часовых по кругу, копья подальше, мечи поближе и — советоваться. По шее говорливым, чтоб помалкивали. Раба в жертву принесли, сердце его изучили. Задумались. Непонятно. Еще одного, что ли? Жалко, и так расход большой на эти дела.

    Небо блёклое сутками целыми, и света нет, но и тьмы полной не бывает. Самое время для большого совета, летние Серые Ночи. На ограде узорной чугунной, закопчённой, собак и кошаков ободранных жариться положили, на сытый желудок мозговать сподручнее.

    — Большим походом идти, всех под корень.

    — С Выриной договориться, знаю там.

    — Оборону крепить, катакомбами заняться.

    Хлебнули, закусили мухоморами, чтоб думалось. Задумались, еще хлебнули, еще задумались. Запели.

    — Чего делать-то будем?

    — Да ладно, отобьемся как-нибудь.

    Лех положил тяжелую руку на жалкое плечо Запева:

    — Давай, чего да нибудь, изобрази из твоего.

    — Кронштадт?

    — Можно и его.

    На кислотный коричневый дождик не смотрели, Запева слушали. Запев, ведь он кто? Задохлик. А голосом Дух Северной Помойки не обидел. Как начнет орать свои частушки, так и где в таком тщедушии такая ушезакладывающая сила?

    Стучит Запев костью по кастрюле и воет:

    — Есть такой остров Кронштадт,
    Он есть, я это точно знаю,
    Он лежит посреди моря,
    А море, это когда воды много и глубоко.
    Это мне сказал Рыжий,
    Который привел Шаловливую Птаху,
    Которая с юга.
    Тот самый Рыжий, который прикончил Гвоздя.
    И еще он сказал, что остров Кронштадт – хороший.
    Потому что когда воды много,
    Тонут те, кто не умеет плавать.
    А плавать никто не умеет.
    А поэтому у тех, кто живет на острове, нет врагов.
    И поэтому те, кто живет на острове,
    Убивают только друг друга.
    И совершают набеги на берег.
    И берут там много женщин, выпивки и жратвы.
    

    Стук кости по кастрюле смолк. На суровых физиономиях кислая влага дождя смешалась с солью слез. Многие вспомнили, что говорят, есть звезды. Песню такую Запев иногда выводит. Оттуда и известно. Сказать ему что ли, пусть затянет? Так ведь и так душу проняло до самых костей мозга. Все выплачешь, чем писать потом?

    Главное, и любви плотской сегодня не хочется, раненых много. И делать что-то надо, хочешь — не хочешь. Погибель иначе. Вырежут, изничтожат. А кому-то не повезет, — в рабы. И баб твоих не друзья будут лапать, а козлы пушкинские.

    Седой Русак, если разложить его до самых, мужик что надо. В бою не трусит, в вожди не лезет, не сволочь, женщин не уродует, говорит мало. А если говорит, то по делу. Потому седой и живой одновременно.

    Лёх на Русака смотрит, ждет. Хоть и выпил вождь больше всех, крепко закусив мухоморами, а трезв как стрела на пути. Власть, она ясности уму придает, особенно, ненадежная.

    А Русак не спешит. Кстати, он человек дубины. Вдарит раз и второй не нужен. Когда же скажет свое?... Молчит....

    — Вот что... Если подумать и оценить....

    В молчании ночи только Клюшка вонзает вилку в волосатую руку на своей аппетитной попке. Убираясь подальше, звука рука не издает.

    — Да..., значит..., — в мокрой бороде Русака застряли крошки мухоморов, — Я... долго думал.... И... не жить ведь нам. Что характерно,... иного пути нет.... А Запев..., он дело воет.

    Сказанул Русак. Нет, вы слышали? Русак и про Запева! Это ж надо так! Даже Клюшка забыла про вилку в очередную похотливую ладонь.

    Опечалился Лёх. Видать, совсем дела скисли, если даже Русака в сказки понесло. И не рад, что вождь. На что власть, если на день?

    — Да разве ж есть тот Кронштадт...

    — Брехня это все, сказки...

    — А даже если и есть...

    — А что? А вдруг?

    — Ну, не знаю....

    — Неужто прямо, много воды бывает?

    — Да и как это? Выше, чем по голову?

    — Не, наверно, как на Ладожском болоте.

    — Затягивает, что ли?

    — Угу.

    Тут уж Запев не удержался:

    — Нет, много воды это когда, как это, тонешь, мне Рыжий говорил. Как бы голову в воду, но только, не вверх ногами.

    — Молчи, Запев. Ты вой, когда скажут. Итак уже....

    — А может он и дело толкует.

    — Но если воды выше головы, что тогда делать?

    — И правда.... Запев?

    — Дерево, если Рыжему верить, не тонет.

    — Все, хватит, ересь. На прутиках по воде?

    — Нет, в былом деревья росли.

    — Да, ты выл.

    — Дома из них остались.. У волосовских есть.

    — Это правда, — не кто-нибудь ляпнул, а Русак.

    Что делать, как не мрак ночи глазами освещать? Мечту достали из банки консервной. А что еще остается? Совсем соседи прижали, конец близко. А всё почему? Занеслись, возгордились, силу почуяли. И все вокруг теперь враги. Валят, душат, себя не жалеют. Извести гатчинских, а то больно....

    Кронштадт. А может есть он, этот Кронштадт?

    — Но ведь придётся идти через урбанов, — какая сволочь, какая невыносимая дрянь сказала такое? Кто ткнул кулаком в солнечное сплетение? Кто разрушил мечту? Клюшка! Гордая недавалка Клюшка! Воинственная красавица Клюшка!

    Урбаны. Отвращение и страх. Страх и отвращение. Слабые неполноценные существа, но жестокие и коварные. Урбаны не стоят плевка в бою. Из них и рабов-то не сделаешь. Урбан не мужик, не человек, пожалуй.

    Но лучше уж иметь дело с ломоносовской кодлой, чем с этими жалкими недоносками. Много их и всегда много. Толпой берут и палками огненными. Не подойти близко к ним, так чтобы куча на кучу. Издали жгут, недомерки. Если только подкрасться и ножиком по шее. Да и то не дело. Одним урбаном больше, одним меньше, какая им.... А человека нашего, мужичка или девку-воина терять, конечно, слеза не прольется, но, все равно, жалко как-то.

    А когда урбаны вылазку делают, так смерть полная. Идут цепью и жгут, жгут, жгут. Одно спасение — спрятаться, забиться. Зарыться куда-нибудь в катакомбы, исчезнуть в развалинах славных предков. Зачем построили? На что? Но спасибо им влажное, для схорона сгодится.

    Слабина главная урбанов — нежинки они, хуже баб. Да не, даже сравнивать нельзя, зачем девок оскорблять. Ходят в каких-то шкурах блестящих. И то холодно им, то жарко. Так что вылезут из своего Питера, пожгут, кровь польют и обратно, греться. Типа тараканов, насекомые. Только тараканы живучее и умнее.

    — А если обойти Питер? — не хочется человеку с мечтой расставаться. Такая вот он дурная скотина. Со всем готов расстаться, включая один из гляделок, а сны видеть хочет. Да пожалуй и ослепнет, но чтобы химеры остались.

    — Перекрыто там все ломоносовскими.

    — А если с севера?

    — Ну ты брякнул....

    — Через Ладожское болото, что ли? Увязнем.

    — Это точно.

    — Да не, обойти....

    — У-у-у. Да бог его знает, что там.

    — То, что не сладкая бражка, это точно.

    — Та болотная шантрапа, которую знаем, зубастая.

    — Не знаем мы севера, совсем не знаем, один вой Запева.

    — Это точно.

    — Через урбанов пойдем, — опять Русак. Говорят же, старики детьми становятся. Правда, по сказкам, известно. Седых, если по уму и не бывает почти. А теперь увидели.

    — А Русак-то..., — и полетел сказавший далеко-далеко. Носом чирьевым в землю ткнулся.

    Силы у Русака хватает. А, значит, и ума тоже.

    Буча заваривается совсем не та. Чует Лёх, неокрепшим властелином, что не та. А что поделаешь? Самому понравилось. Говорит себе Лёх, (где у Лёха разум, в челюсти, что ли?), сказки пошли, старики, да песенники. А в уме другое (а может есть, он, Кронштадт тот)?

    — Урбаны....

    — Тьфу.

    — Да как же через них?

    — Запев? — в отчаянии всех на Запева потянуло.

    — Рыжий прошел.

    — Так то Рыжий.

    — Так он один.

    — Это..., как его..., пройдем..., — разговаривает Русак сегодня, а выпил и съел обычно.

    — Как же это, Русачок? — ну кого завидки не возьмут. Сама Клюшка по волосам потрепала. Да что там, рядом присела, прижалась одной ножкой своей притягательной.

    — А вот..., а еще... Запева послушаем... внимательно.

    Если бы по уму.... Да ума нет у урбанов. Чужие они, совсем чужие. Слабые и страшные. Ну чего они, как это, понастроили, понагородили. Жара и вонь. Тоскливая вонь. Как сладкая брага. Заблудиться в Питере — а иначе как? А ведь сколько их? Не ватаги, толпы. И все куда-то.... Не, про тараканов это точно.

    Дерево-то у волосовских взяли. Жарковато было. Неожиданно не получилось, но взяли, уж очень хотели. Мужичков много там оставили. Волосовские ведь и не отступили. Так и тыркали в друг друга копьями, пока другие дома разбирали. Та шпана совсем одурела, на фига гатчинским бревна понадобились. И самим особо не нужны совсем, да отдавать тоже не дело.

    А вот теперь среди урбанов. Противно как-то очень. Шкуры у урбанов трут везде. Сняли, с мертвых, понятно.

    Еще одну неприятность пришлось устроить, опять же не без потерь, тем более на всю ораву. И бороды с волосами и бровями опалили. А то у урбанов не растут. Больше всех женщины возмущались и Запев, хоть и с его воя порешили. Оно и понятно, без бороды задохлик совсем в рахитика превратился. Кстати, словом, о задохликах. Запев, ничтожество малое и тот среди урбанов качком смотрится. А нормальный мужик.... А Русак с Лехом....

    Да не, в Питер прошли-просочились проблем не было. Взяли эти грозные палочки урбановские, хоть что делать с ними и Запев не выл. Верней, смотрел народ, как урбаны пуляются. Пробовали. Кончалось плохо, любопытных разносило. Потому чисто так взяли, для гляделок.

    А потом, как это, марширанули строем нескладным. Опять же, поизучали урбанов тихенько, да и погуляли их нелепостью несколько деньков. Отбиваясь от соседских шаек. А те на безумствование гатчинских насмотрелись, да и отвяли. Чего силы тратить? Понятно, парни в шаманство впали. А кто больно много шаманит, без копья в бок и так быстрехонько загнется. Получилось чего-то, вроде как.

    Вот таким, как это, крендельком в Питер и, как это, прошагали. Мимо столба здоровенного, поваленного с мужичком железным, уродливым на вершине, с крыльями обломанными.

    А перед тем рабов в подсобные ватажники перевели, от оков избавили. А те не против совсем, всё равно отмороженные, свои шайки не возьмут обратно. Когда банда одна у другой живится, рабам хуже всего. Бывших своих вырезают, жизнь не такая, чтобы трусов прощать.

    Да, вошли. И глазками стали хлопать. Идут куда-то толпы урбанов, спешат, будто на пьянку собрались. И какие-то грохочущие штуки проносятся. Видели похожие в темном небе. Один из насекомых двуногих грохнулся дохленьким покойничком. Тут же какая-то штуковина, как это, подъехала. Из нее четверо вышли и подмели по — быстрому.

    Нет, а почему их никто не видит? Ведь тут последний ломоносовский сообразит, что чужаки пожаловали. А эти, ну неужто совсем ноль? И почему страх тогда перед ними?

    Но совсем уж светится не свет. В низы уходить, куда ж еще. Тем более, из воя запевовского точно известно, питерские катакомбы с гатчинскими в сравнение не ставятся.

    А оно своими гляделками и видать. Это ж надо такое насотворять! Какая там голова у урбанов. На что время трачено. Нет, чтоб поразбойничать, попить, с женщинами в разгул. А они ямищ понарыли. Правда, вроде, Великие Дохлые Предки в том же духе чудили. Но не такие урбаны, не такие. Все же они, гатчинские, да и другие шайки, образины горестные, на предков больше похожи, чем эти насекомые в человечьем обличье.

    Сверху-то в Питере чистенько, хоть и дурно пахнет. А по низам, наоборот, воняет по-человечески, зато прогнившее все. Ноги всё чавк да чавк. И с потолка какой-нибудь обломочек немаленький в жижу топкую плюхнуть норовит. Обдаст, конечно, но и на том ему ногой спасибо, что не по башке дурной.

    С Большой Водой здесь, в подземелье жутковатом, и познакомились. Не понадобилось до Кронштадта доходить. Идут с бревнами на плечах по темнотам, ноги по моче с грязью волочат.

    И, вдруг, хлоп. Вокруг мокренькое чего-то и дышать неприятно. Вот такая она, Большая Вода. Да чего там дышать неприятно, совсем не дышится.

    — Помогите, братки! Чего деется! Братки!!! — это ведь и в бою, когда тебе кишки выпускают, не дело совсем голос высокий подавать. Но тут ведь случай такой, по первому-то разу. Да, неприятная, однако, животинка, под названием вода.

    Попадали-то первые, а остальные сгрудились и присматриваются внимательно, глазища в темнотище распахивая, чего это такое с их заклятыми корешами деется? Чё это они ручищами размахались? И куда сами делись?

    — Чё столбами встали? Помогать браткам надо, недомерки! — что-то совсем Запев в авторитеты попер, да ладно, по делу, — Мужики, лапами за бревна хватайтесь, башку над водой держите, в воде не дышите! Да не махайте лапами-то, еще хуже будет! Спокойненько, спокойненько, плавно.А вы чё встали, остолопы? Бревна в воду толкайте, пускай хватаются, — раньше бы Запеву за недомерков, да и за прочую...

    Впрочем, не козлы ведь последние, в самом деле-то. Навалились неумело, повытягивали мужичков, двоих, правда, не досчитались. Что ж, затея большая творится, приходится сокращаться помаленьку.

    Воду перешли-таки кое-как, всё тот же Запев навести, как это, мост, присоветовал. Пока налаживали, заметили ненароком, вода не такая уж и большая, с головой не покрывает. И как мужички, как это, утопли? Впрочем, проверять особо никому не хотелось совсем.

    Оказывается, не зря Запев выл, что вода вся под землю ушла, а иной частью, как это, испарилась в небо. Насчет неба дурь, конечно, и мухоморная запевовская ересь. Однако, братки, надо этого задохлика слушать временами, чтоб самому подольше бражкой баловаться.

    А дальше совсем дебри пошли, трещины, поганые своей узостью и липкими стенами. Не нравится шпане, а прет к мечте своей возвышенно нелепой.

    Однако и свет какой-то начал пробиваться, дотопали к источнику для глаз полезному. Расслабились, природность жизни почуяв, и совершенно напрасно для здоровья.

    Урбанов повстречали и сразу в опасном количестве, очень даже опасном.

    Как устроены урбаны? Отдельный разговор для серьезных мужиков. Тут мозги поплывут, а конкретное понимание не придёт, даже брагой и мухоморами. Вот есть урбан, один. Мужик? Баба? Нет, разницы никакой. Ни за что подержаться, ни достоинства. Вот такое скверное паскудство. Так ведь это только начало воя, не только запевовского, а любого горлопана. И не только гатчинской шайки, а любой ватаги, с убранами повстречавшейся.

    А дальше полное неверие берет, если своими глазами не соприкоснуться и шкурой паленой не насладиться. Один урбан — то самое дерево. Идет по прямой, будет валун на дороге, не свернет, прямо в него и шандарах. Два урбана тоже не свернут. Три урбана уже кое-что, свернут, однако в яму, что, несомненно, серьезнее камешка, обязательно попадают. На четырех только неталантливые горлопаны останавливаются, на пяти тоже, повторы неинтересны, души черствой не трогают.

    А у Запева сразу десятка в вое наступает. Да, Запев выть умеет, ух как... Десятка уже ничего, для боя, правда, совсем не то. Только урбаны, когда в таком количестве пожечь людей вокруг и не выходят никогда. Зато прямо рядом с Питером в таких количествах копошатся. Творят непонятное чё-то, роют, пыхтят.

    Если на бой, не меньше полусотни разом. Правда это тоже, опять-таки в окрестностях только. Потому что с полусотней, да и с сотней, разобраться можно ватаге сплоченной. Мужички, конечно, теряются при этом. А если урбаны тьмой? А тьма, она поболее ватаги будет. И тогда совсем кранты, только щели подземные и спасают. Совсем чего-то умными урбаны становятся, когда тьма.

    Вот такое отступление по теме не вовремя.

    Ватажкой из расщелины в коридор огромный на большое скопление урбанов разом и вывалились. Сперва-то ничего... Может тоже и будет, что при входе в Питер, за своих примут, насекомые?

    А нет, учуяли урбаны измену. Может потому, что шкуры на гатчинских блестящие, а здесь все в белом. Есть и иные предположения, да не до них. Лучи уже в ватагу летят свирепые.

    В другом бы раскладе.... Да нынче расклада не выбрать, ломанулись. Помирать, так чью-то глотку омокрив.

    — Бей, робяты!

    — Гатчина! Гатчина!

    — Ломи мелюзгу питерскую!

    — Ох, — и осел, напополам огнем ошметанный.

    — Русаку помогём! Подправим! А-а-а, — не человек, а верхняя часть по полу сучится.

    А тот мужичок тихо подох, головы-то нет. Шаг, шаг еще после, да и бух.

    — Гуляй, шпана!

    Гуляй, шпана, шикарно по — последнему. Только палочки урбановские жгутся больно и далеко. Тем-то, что поближе воспитание сразу навсегда преподнесли, а вот с затаившимися по углам и на конце другом кисло как-то.

    Дикая в бою Клюшка только неуловима. Молния, красавица-стерва. Прыгает от одной вражины к другой, да и ножиком чиркает. А то и ножкой, по драке, да ещё для дохляка-урбана, смертельной, саданет.

    — Умри, — вот потому ее никто и не трогает серьёзно, из-за слов таких коротких и как сказано.

    Лёх с Русаком, да еще десятком мужичков крутеньких в толпу урбанов затесались, потрясения творя. Расчет прост, по своим не будут огонь пускать. Только это расчет человеческий, а не урбановский. По своим лупят, по своим. И умирают молча. Урбаны вообще не говорят. Наверно, из-за тесноты. А то такая бы болтовня стояла!

    Вот так Лёха и лишились. Не долго верховодил, завалили. Своих в угольки насекомые двуногие превратили и вождя недавнего заодно.

    — Мужики, не дрейфь, прорвёмся!

    — Девоньки, навались, поможем нашим недобиткам окаянным!

    — Ой, — вот и бабоньку воинственную в месиво огоньком.

    — Мать моя, за тебя! — детишки-волчата нижнего возраста для драки не знают. Да и подсобные ватажники, рабы вчерашние, доверие оправдать норовят.

    А Запев-то для драки.... Не, чудит-то что! В железяку какую-то здоровенную копьецом своим легоньким тычет и тычет. Что за ересь посреди разборки?

    А свет-то возьми и погасни! Вон оно чего, оказывается! Много чего в маленькой запевовской башке дурной из воя непрогорлопаненного и разговоров мужичков досужих.

    А в темноте-то урбаны без штучек специальных всяких и числом не возьмут. У шпаны ко мгле кромешной гляделки привычнее.

    Тут-то и началась настоящая пьянка кровавая. Оторвались по полной, если кого и потеряли, так чисто сами себя. А никчемными трупами одинаковыми весь пол устлали.

    Стихло все.... Отдышались от пота, раны паленые побаливать начали. Жалеть понемногу тех, кого из ватаги лишились, не слишком, конечно, дело привычное.

    Вот тут-то очередное урбановское паскудство и обнаружилось. В котлах больших, типа бражных. Бурлила понемногу там водичка какая-то, не горячо только. Как глаза свыклись совсем уж с темью, глянули туда.

    Что за свинство! Типа людей, но недоделанных, там что-то плавает. То кожи нет, то скелет один, с внутряком позорным, то вообще червячок какой-то. И ЭТО живое, шевелится. Кто-то из девок, лихих вполне, прочистил желудок даже. Хоть чего в жизни своей не видели? Нет, такое нет.

    Потыкали, ругаясь нехорошо, копьями в дикость неприличную. Вот откуда они, урбаны, берутся, оказывается.

    Задерживаться особо не стали, пока новых насекомых двуногих не набежало. Во тьму, в щели сырые, подальше от мерзости.

    Привыкли уже к катакомбам необъятным. То совсем узко, то в такой необъятный темный простор вынесет. С водой большой подземной не раз столкнулись. И глубже была, и шире. Только без паники теперь. Человек не урбан, два раза одним капканом его не поймаешь.

    Земля вокруг иногда подрагивать начинала, грохот ни с того ни с этого. Видели один раз быструю здоровенную штуковину, длиннющую. Поболее тех, что по небу порой шастают, уж куда как поболее.

    — Какая гнусь, мужики.

    — Ага.

    — Запев выл, у нас с урбанами предки общие.

    — Быть такого не могёт.

    — Запев выл!

    — Хм... Кто его знает?

    — Может и могёт, только вышло как?

    — Запев выл...

    — Опять про Запева!

    — Да пусть языком трепет, Запев нынче в форе.

    — Так он выл, от того всё, что жизнь у нас с урбанами совсем разная.

    — Как это?

    — Мы сам себе на уме, реже с корешами. А урбаны толпами, да толпами.

    — А чё, похоже. Из-за толпы свою голову и потеряли.

    — А еще выл... Валять далее?

    — Да валяй, всё равно брёвна тащим. От разговора пустого, глядишь и полегчают.

    — Так я про то хотел, что ранее другое было. Те же деревья, будь они неладны росли, не только грибы. И из поживы не одни крысы, собаки и кошаки, а очень даже съедобное разнообразие. И небо другое совсем.

    — Верю в то, почему-то. Не можем же мы скотами такими вечными быть. Да и те же развалины взять.... Вот только девалось всё куда?

    — А там совсем сказки, если объяснять.

    — Валяй, Ржавый.

    — Да смутно всё совсем. Вроде как все постарались, но урбаны более других. Тогда где-то деление на ватажников и урбанов и пошло. Всякие эти мерзостные штуковины летящие и катящие, тогда их вообще прорва была. И совсем уж небылицы со звездами. Мол, захапаем-ка мы себе другие, как это... планеты.

    — Чё? Ладно уж, Ржавый, планета, понимаешь. Наслушался воя запевовского под мухоморы, а по нынешним раскладам, глядишь, в авторитеты пробьёшься.

    — Ладно, пускай языком трепет. Случилось-то что? Чё жизнь скотская такая?

    — А дело в том и есть, что сразу, резко, вроде и не было ничего. А там, глянуть не успели, полные кранты. Урбаны уже не люди, но сила у них. А ватажники вроде как прежние, но по закоулкам и не зависит от них даже малого. Кстати, Запев выл, не один Питер урбановский и другие у них гнезда имеются, даже Питера поболее.

    — В это верю! Что плохо, то правда.

    — А чё ж урбаны людьми быть перестали? Неужто из-за тесноты лишь? Далее давай, Ржавый.

    — Запев выл, из-за тесноты как раз. Когда народу много соберется, горлопанов и шебутных потихоньку кончают. А у урбанов такая жизнь, что шаг не туда сделаешь и уже ты опасный и вредный, сложно ведь у них устроено весьма. Да и видели и слышали они всю жизнь, пока людьми были, одно и тоже. Вот и осталась в Питере одна серость, между собой неразличимая. А там и человеческого ничего в них не осталось.

    Знай себе прет поредевшая ватага под недрами проклятого Питера. Вождь ныне Русак. Не хотел, заставили. А кому еще? Клюшка.... Чего? Бабу в вожди? А ведь не зря мысля пригрезилась. А более-то.... Запев. Ха... чего только в голову не взбредет, со всеми этими.... Видишь ты, взбрело.

    — Долго, еще?

    — Плечи не железные.

    — Глаза спотыкаются, — ропщет народ, подустал. Не на власть, правда, которой и нет особо, а на жизнь проклятущую. Дети, оборвыши чумазые, плетутся, неся свою долю ноши, молчат, но злые слезы разводами грязи пускают. Цель-то великая, а силы какие всегда, пускай и разгоряченные.

    Но вот и свет, уже не злой, урбановский, а родной, небесный, грязный. Серая ночь горестная, знакомая в щели пробивается. Неужто весь Питер проклятый по низам пробуравили? Похоже на то.

    — Шпана, глянь-ко, — да уж, посмотреть стоит. Мужик здоровенный, железный, лежит на боку, сидя на собаке какой-то странной. Осколки таких блестящих непонятностей раньше и в Гатчине водились. Только всё на наконечники копий перевели. Были у Дохлых Предков силы на дурь, такие штуки понаделали. И мразью урбановской от них не разит. Скорей уж на ватажников похоже. Тоже иной иногда сядет, да и начнёт из камешка точить чего-то. Уродца настругает, а сердце тоскливое греет не только ему.

    А мужик и не уродец совсем. На человека весьма смахивает, грязный такой же. Только большой больно, да они, железные, все такие.

    — Народ, а мужик железный, ведь Запев как! Похож-то, один в один!

    — Чё, чё? А точно, он и есть!

    — Что за присказка? Духи, что ли постарались?

    — Может и духи, намекают, что правильно двигаем.

    — Только Запев поменее малость и с бородой был.

    — А теперь и вовсе лысый.

    — Сам-то каков!

    — А чё за зверь под мужиком?

    — Из тех, наверно, что ранее водились.

    — Вкусный, небось.

    — И много, главное, на полватаги хватит.

    — А сидит-то мужик на звере чё?

    — Такая зверюга бегать быстро должна.

    — Удобно как, ноги не стопчешь. Только жрать такая собачка много должна. Потому, небось, и повывелись. Или поели их.

    — Да не, зверюга — символ власти. Человеку со зверюгой не договориться. Ума-то у крыс и кошаков поболее урбановского, понимают, что в котле окажутся. Какая тут дружба?

    — Так, Запев из вождёвских отпрысков получается?

    — Ага, только от девки-рабыни.

    Вот и небо знакомое, неприветливое. Питер весь прошли, вон он, злобный монстр, вдали высится. И на здании непонятном копьё железное, на иглу похожее, тускло блестит. А теперь куда? Воды пока не видать. Один гранит державный стройно и строго, как ножка клюшкина, к низам стремится. Но на запад, на запад. Земля здесь какая, песок да грязь. И грибов не растет.

    Однако идти, вперед, только вперед. Возвращаться уже некуда. В Гатчину шпана-то чужая понабежала, любой поймет. Татьянинцы первыми, небось, пожаловали.

    Вода встречается между делом. Лужами отдельными. Гнилая и пить нельзя, соленая, тьфу.

    — Нехорошо-то как, равнина, урбаны пожалуют, не спрячешься.

    Все понимают, что плохо, а как изменишь? Скверность во внутренностях души ватажьей. Теперь бы привал, крысятины вареной, браги с мухоморами, малость самую. А надо далее топать, да пожитки скудные тащить.

    Грустно весьма всё. Ноги в песок проваливаются и тишина, совсем уж штильная. В походы вокруг Гатчины отправляться иное совсем. Там-то ведь одна воинская шайка идет, с копьями и дубинами. И по поживу близкую память имеется. Сначала драчка, потом разгул пьяный, с насилием.

    И в Кронштадте тоже будет! Будет! Вот веселее и зашагали.

    Только Воды Большой всё нет и нет, лужи, да лужи.

    — Шпана, строения какие-то!

    Непонятное чего-то совсем. Опять диковинка не виданная ранее. Типа холма, на нём и, впрямь, домишки разваленные. А вокруг здоровенные ржавые штуковины, типа урбановских. Только иные, чем-то на жирных недавленых тараканов похожие. Чего с ними Великие Дохлые Предки делали-то? Может, с Большой Водой как-то связано?

    — Ватажка какая, небось, обитает здесь.

    Один сказал, а все и ранее в голове крутанули. Воинским порядком урядились и скопление развалюх проведать. Мёртво, пусто поначалу.

    А потом один труп, другой. То баба, то мужик, обгоревшие. Вот и убраны дохлые, копьем в брюхо тиснутые.

    — Не нравится мне здесь, чё-то!

    Не успел мужик сказать, свара большая пошла. Урбаны, уже вполне на ногах стоящие из-за развалюх повылезали и давай огоньком шмалить.

    Раз такое, давай опять копьё с дубиной в дело. После катакомб питерских страх перед урбанами не тот совсем. Да не убоится Человек насекомого!

    Может и не убоится, а упокоится вполне, лучи смерти урбановские не отменял никто.

    Только тут уж не стеной пошли, ученые, а перебежками, за углы порушенных, как это, фундаментов, хоронясь. Насекомых умом брать надо.

    — Мужички! Врассыпную! Перекатами!

    — Затесывайся между тупых, пускай сами себя жгут!

    — А-а-а! — смерть всегда своё возьмет.

    — Вали гадов!

    — У-у-х, — повезло салаге молодому, живой, одна шкура слегка попорчена.

    Видать, не много урбанов на этот раз встретили, быстренько одолели. Даже порадовались за свою крутизну. Но по щелям-то прошлись, вдруг где насекомые двуногие затаились.

    Урбанов-то не нашли, зато вытащили из подпола бабу с мальчонкой, из сосущих еще. Баба ватажная, в себя быстро пришла. А её и добром. Дела большие творят, да и на урбанов вся злость выкипела.

    — Так, девонька, выкладывай.

    — Урбаны, наших всех....

    — Видим. Чё мало-то их так? Шайка ваша кислая совсем была?

    — Да не, это они добивать приходили. Ранее-то основную резню устроили.

    — Добросовестные, гады.

    — С нашей ватагой пойдешь?

    — Пойду.

    — Мужики, кто бабу возьмёт?

    — Я, с охотою.

    — Не, Кайло, козлина смердючая, тебе не пойдет. Баба качественная.

    — Хватит разговоров пустых! — Клюшка болтовню приглушила.

    — И то... — Русак к вождю привыкает, — С девкой потом разберемся.... Скажи лучше... Кронштадт далеко ли?

    — А это он и есть самый.

    — А Большая Вода?

    — Была, Большая Вода, была. Ещё когда я мужика не знала. А потом ушла вся. Говорили, из охотников погулять, далее она теперь. А как вода ушла, тут к нам урбаны и пожаловали.

    — Так... Меняются расклады наши.

    — Теперь-то куда?

    — А Запев-то где? Что провоет?

    Нет Запева больше, достали его урбаны таки. Такая ведь нелепая потасовка малая, а положили. Увидел Запев своими глазами Кронштадт, да не узнал о том.

    Далее на запад шпана двинула, Большую Воду поглядеть и от Питера проклятого прочь. А кость и кастрюлю запевовскую Ржавому отдали, пускай выть учится.

    Москва, декабрь 2002