Лита

1

Это все воздух.

Ошеломляющий с первого вдоха.

Обжигающий — ледяной свежестью горного ручья. Прозрачно-синий, пьянящий, упоительный, заставляющий забыть... и далее, по буклету (все — чистая правда).

Воздух, которым хочется дышать вечно.

Воздух, который медленно сводит тебя с ума.

Который непременно сведет тебя с ума — этим утром, когда ты стоишь и, затаив дыхание, смотришь, как она разбегается и коротким, упругим толчком отправляется в небо — рассекая, разумеется, воздух: прозрачно-ледяной, и пьянящий, и как там его еще... Уходя ввысь, она раскидывает руки, и картинно покачивает ими из стороны в сторону; наверное, даже улыбается.

А ты только смотришь, смотришь — бессмысленно, жадно, забывая дышать, — а потом, наконец, втягивая сквозь стиснутые зубы: обжигающе свежий и холодный до ломоты воздух.

Воздух, который держит ее; и никогда не удержит тебя.

Воздух.

Обнимающий легкую, четкую, словно обведенную тушью фигурку, от которой ты не сможешь оторвать глаз, пока она не скроется из виду — за рекой, за темной стеной леса, за горизонтом... а ты все будешь стоять, и слушать, как язык, кажется, по собственной воле перекатывает: Лита. Лита...

От слова «литать», — улыбнешься ты, когда немного отпустит.

И скажешь:

Это все воздух.

И вдохнешь: воздух, в котором свежесть ледяного ручья (буклеты не врут!) отчего-то перечеркнута резким, тревожным привкусом гари.

2

Растрепанная, с почерневшим от гари лицом, она валится на траву.

— Я нашла их. Видела. Рассказала, — слова вылетают дергано, отрывисто, между толчками крови, бурыми ручейками сочащейся из-под комбинезона.

Все понятно — еще до того как я, матерясь, разрезаю мокрые от крови рукава, вкатываю гомеостат, и начинаю чуть ли не ведрами лить заморозку и герметик.

Все ясно и так: при взлете у нее поехали швы. А потом окончательно разошлись...

Паршиво, но неудивительно. Скандские лбы весят под сто пятьдесят; а если вспомнить, как те швы накладывались... счастье, что она вообще дотянула.

Вроде бы, я работаю спокойно и отстраненно; руки, как положено, штопают, вкалывают и разминают... и все-таки мне больно.

Черт! я же знаю, я вижу, что это брит.

Но ей больно. И больно мне.

Началось.

* * *

Началось: каких-то пару часов назад.

Два часа назад — я и не подозревал, что услышу что-нибудь настолько идиотское.

«Есть ли среди пассажиров врач?» — господи боже ты мой; прямо из мыльного сериала.

Кто нынче знает хоть что-нибудь о врачах? Бритов и модов встречал каждый; но врач? Нелепая, мифическая какая-то фигура. Где ее увидишь? В авантюрных сериалах? Да и то — самого скверного пошиба: с коронами разрядников, девицами неглиже, и карикатурно-квадратными челюстями Зловещих Бритов на заставке.

Поэтому когда затылок мягко толкает вспышка коммуникации, и перед глазами всплывает размытая, бледная физиономия, с нервным придыханием вопрошающая: «Вы ведь врач?» — первая реакция чисто машинальная: розыгрыш. Притом на редкость дурацкий. Кто-то из коллег — или, может, знакомых по прошлым проектам...

«Это не розыгрыш», — поспешно добавляет парень, фокусируясь (и разом перечеркивая мои построения). «Я координатор группы; это серьезно».

Он объясняет: кратко, немного смущенно; он по-прежнему бледен.

Это серьезно.

* * *

Отпуск закончился, толком и не начавшись. Почтенного вида шаттл, чуть ли не пыхтя, тащил меня на орбиту; а за прозрачной стеной разворачивалась фантастической красоты панорама. С такого расстояния — все выглядело просто замечательно.

Корри. В девичестве — Колсбери. Во времена отцов-основателей — Колд Спринг.

Небольшая чистенькая планета: когда-то — подающий надежды курорт, теперь — так; маленький, захолустный санаторий. Пара скромных городов, несколько деревушек, нескончаемые просторы заповедников... и единственная настоящая достопримечательность: воздух.

Хотя и тут, конечно, ничего сверхъестественного: атмосферное электричество, плюс кое-какая забавная флора; ни одного действующего вулкана... и маленькая, домашняя магия на выходе — воздух.

Воздух, навевающий мысли о холодных ручьях...

Это все воздух.

Глядя на бесконечную зелень континента, в которой не было ровным счетом ничего тревожного — разве чуть мутнела дымка у горизонта? — я почему-то отлично представлял себе, как это случилось.

Кувыркающийся в атмосфере спутник. Хлопок дезинтеграции. Чудовищная вспышка разряда; разбегающиеся, грохочущие ветви молний...

Такой уж тут воздух.

Разряд послужил детонатором, атмосфера взорвалась грозой... и теперь там, за кромкой горизонта, полыхал пожар, — дедушка всех пожаров, — понемногу пожирая окрестные заповедники, и подбираясь вплотную к северной столице.

Местные власти, понятно, делали, что могли. Группа работала, собирала, как полагается, ресурсы в кулак... только тут не бог весть какие ресурсы. Модов почти нет, рабочих рук не хватает... и результат: город, который уже явно не отстоять. Город, как сумма жизней, которые нужно спасти.

Эвакуация шла полным ходом; все, что могло худо-бедно ездить, прыгать или летать, — и все, кто мог что-нибудь схватить и понести, — либо мчались к столице, либо уже драпали обратно.

А я понемногу тащился на орбиту; с довольно сомнительной, честно говоря, миссией... ну да чего уж там.

Воздух.

Виноват был, как обычно, он.

* * *

Дано: трое туристов со Скандии; средний вес — сто сорок пять кг.

Матерые, прямо скажем, человечищи... и вдобавок трехнутые на всю голову. Натуралисты, экстремалы, чистый воздух—чистые помыслы... и прочая, и прочая. В их отдаленном стойбище (иначе, пожалуй, и не назовешь) ни оборудования, ни транспорта не было в принципе. Ни-че-го. Кроме коммуникаторов, которые, как говорится, из головы не выкинешь.

Так что мы прекрасно знали, где эти граждане, и в какой угодили переплет... да и они уже все знали.

Пешком не уйти: вокруг девственный лес на сотни километров; а чтобы поднять любого из этих здоровяков в воздух, понадобится минимум двое обычных спасателей, — бриты или моды, — которые, увы, позарез нужны в городе. В городе они спасут сотни людей.

В общем, при всей дикости идеи, дело пахло насильственным прекращением.

Что, волосы дыбом? Ну... тогда смотрим следующий пункт.

Орбитальная база: без малого семьдесят соток в полной консервации. Со времен, извините, первой высадки. Семь тысяч стандартных лет, представляете?

И там, на базе — команда универсальных ремонтных бритов; страшно даже представить, каких моделей. Ровесники, наверное, паровоза. Но — в полной консервации; физическая сохранность гарантирована. Единственный нюанс: неизвестно, что там у них в голове. И что произойдет после декомпресии.

Как там, говоришь? «Есть ли среди пассажиров врач?»

У местных-то, разумеется, нет никого; даже с приблизительной квалификацией. Максимум — операторы, или экстерны, и то — по уши занятые в основной операции.

Так что... «никто, кроме тебя». Шевелите задницей, гражданин отдыхающий.

Кейс — всегда с собой.

База — вот она; на обзорном экране.

Веселенький, скажете, отпуск?..

* * *

Три обычных девчонки.

Впрочем... обычных?! Черта с два.

На кого они меньше всего похожи, так это на бритов. Крепенькие, нейтрально-мужественные карлики? Угу. Точно.

Платиновая блондинка: высокая, с удлиненными пропорциями, острыми скулами и чуть раскосым разрезом глаз. Сейчас она прищурит эти глаза, и проведет языком по губам...

Нет, не проведет.

После декомпрессии — в раскосых глазах пустота; энцефалограмма почти мертва. Мозг погружен в глубочайший сон, и активность не возрастает.

Вторая? Пухловатая, смуглая шатенка с крепкими руками и икрами, и почему-то полной грудью. Уж не знаю, кого она собиралась ей кормить... но как это смотрится! Мама... почему таких больше не делают?

Ладно. Хватит. Это все, мм... воздух?

Третья: хрупкая девчушка-подросток. Мелкая кость, черные волосы, узкие плечи и бедра; небольшая грудь... тьфу! Я что тут? Изучаю вторичные половые у античных бритов?

Энцефалограммы — в норме. Давление — растет.

Один из диагностов загорается, и заходится писком. Цифры мечутся, пульсируют красным — и пухлая девица вскидывается, волоча провода и заходясь истерическим хохотом.

Разряд! еще разряд, дозу транков! Спи, блин.

Уф.

Третья-то в порядке?

Думаем...

У этих моделей — по три левитационных импланта. Это сто пятьдесят кило на взлете. Из них — под семьдесят своих. Наших бегемотиков-натуралистов они поднимут разве что вдвоем.

Но... девчушка ведь заметно мельче, и тоньше в поясе. На глаз, пожалуй, не больше пятидесяти?

Четвертый имплант — и она поднимет любого из скандов... Несколько часов всяко протянет, даже после полевой операции.

А грузоподъемность — проверим на мне.

Все?

Все. Режем.

* * *

Последняя доза гомеостата — и адреналин. Толчок! Она вздрагивает, открывает глаза, и тянется вверх. Застывает, чуть подергивая ресницами, — точно как человек после долгого, дурного сна: смутно, тяжело припоминающий, что ему снилось.

Слизывает с лопнувшей губы капельку физраствора.

Рассеянным жестом стряхивает кровь — с хрупких, кукольных рук, — и смотрит мне в глаза.

Хлопает ресницами, и удивленно, обиженно даже, интересуется:

— Доктор, вы не собираетесь... отвернуться?..

Так это началось.

* * *

Так это и продолжается.

Разглаживая герметик на бледных, хрупких, иссеченных скальпелем и травленных заморозкой руках — я уже ни черта не понимаю.

Аэлита...

Лита.

Брит? Безусловно. Уж я-то, извините, видел. Своими руками переставлял импланты, сам двигал крепления на титановых костях. Натуральный мозг, живая нервная, полуживая кровеносная, кое-какие оставшиеся органы... А дальше -

Мод? Безусловно. По форме личности — точно. Да и по способу изготовления — наверняка, мод. Семьдесят соток? Насколько я ничего не помню, это еще время естественного клонирования; живые суррогатные матери. Насколько я знаю —

Нет. Все, что я знаю — это боль.

Глядя в ее карие глаза, я вижу боль. Ее боль, и свою.

Руки делают все, что нужно; а внутри меня трясет.

Потом, — кажется, годы спустя, — она поднимается, критически оглаживает свежий герметик, и взлетает; на работу, на работу.

Первые полчаса заморозка действует,

и у нас ничего не болит.

3

Это легко; когда работаешь с собственными бритами. Уверенными, флегматичными крепышами, без запросов и комплексов. Пара соток — и уже смотришь на них, как на автоматы, без личности и эмоций... хотя это, конечно, не так.

Гораздо тяжелее смотреть в глаза модам. Офицеры, лидеры команд и партий... Я-то давно уже привык — пять соток на службе! — и все-таки не могу сказать, что я их понимаю.

Изменить себя. Тело, личность... Брр.

Нет, они, конечно, сильнее... быстрее, умнее, стабильнее... они рискуют, выполняя свою работу: опасную, таинственную и недоступную... А мы — типа, так; слабые человечки (как там в Писании говорилось — «смертные»?)

Но:

мы остаемся людьми.

Когда-то я пытался изучать историю. Ох; не для меня это. Не для человека с нормальной психикой.

Три декады выброшено, считай, на ветер — плюс еще полторы в реабилитации... типа, ошибки молодости. И все равно — до сих пор голова кружится от всей этой... крови, что ли? Не знаю, как сказать.

Сама-то по себе кровь — это совсем не страшно. Это так, рутина, каждый божий день: разрез, гомеостат, герметик... Имплант, герметик, гомеостат; в крови как в воде. Я о другом... вы понимаете?

Кровь как «принуждение»; как «насильственное прекращение»; как... кровь? Ужас нечеловеческий.

Однако, на грани этого ужаса и стоит закон. А на грани закона — моды. Моды: такие же, как мы; и совершенно, непоправимо другие.

А дальше, за гранью — вот. Вот эти карие глаза.

Жест, которым она стряхивает с тонких пальцев капельки крови...

И голос, слегка уже охрипший, — потому что после получаса заморозка начинает отходить, и на середине обратного пути она начинает скулить от боли. А когда, наконец, приземляется, мягко шлепая на траву обалдевший от транков груз: очередного «скандо-туристо», — она уже кричит в голос. И хрипнет; хрипнет.

Хрипит, облизывая серые от гари губы:

— Там... Там живое! — (заморозка... герметик... гомеостат...) — Живой!

И хрупкие пальцы цепляются мертвой хваткой: за пояс и воротник. Дергают. Тянут.

Когда я начинаю соображать, что боль, слава богу, опять отступила, и что-то вообще происходит, и что, черт возьми, —

под нами уже мелькают верхушки деревьев. Дергаться как-то поздно, поэтому я просто закрепляю лямки кейса, и усмехаюсь — трогательной ямочке на ее шее; куда я едва не тыкаюсь носом.

Она медленно набирает скорость, и на мой немой вопрос — спокойно отвечает : «я должна показать»; расслабившись, я смеюсь в голос, — представив, как мы смотримся со стороны.

Мадонна Лита с младенцем.

Причем младенец — на вид раза в три старше; и раза в два больше мамочки.

4

— Далеко летим? — заскучав, интересуюсь я.

— На полпути. От огня далеко. Это неопасно, — текст она выдает урывками, сквозь зубы. Я, конечно, не скандская тушка... но все-таки килограмм девяносто. Не для этих детских пальчиков. Даже с титаном внутри.

— Чья, интересно, команда? — пожалуй, отдать ей приказ мог только координатор лично. Риск транспортировки ребят-туристов — понятно, оправдан на сто процентов. А вот я рискую, по идее, добровольно... стоило сначала со мной связаться, нет?

— Ничья. Это я решила, — пыхтит Аэлита. — Там живое существо. Это неопасно.

Так. Приехали.

Мыльная опера продолжается. Брит, пошедший вразнос...

Вырубить ее я не могу. Сейчас — по понятным причинам; летим на высоте и со скоростью хорошего шаттла. А потом — будем на той стороне реки, максимум в часе от пожара...

Весело.

Лита, кажется, просто игнорирует — и меня, и мои размышления.

Красивая девочка.

Страшная девочка.

Я, конечно, попробую ее убедить... Но реально тут поможет только лошадиная доза транков; а весь запас транквилизаторов я отдал самой Лите, и она передала их скандам, понятно, пребывавшим на грани истерики...

Время расплывается, тянется невероятно медленно. С каждой секундой — мы все дальше от реки; все ближе к огню.

Все?

Мы приземляемся. Лита мягко страхует меня, помогая встать на ноги — а потом отталкивается, и плавно отлетает метров на десять.

Замирает, настороженно глядя куда-то мне за спину.

Я оборачиваюсь.

Лось лежит, даже не обращая на нас внимания; устал. Он по-настоящему огромен. И ему по-настоящему плохо.

Три ноги из четырех переломаны, под странными углами торчат из мешанины веток и бревен — бурелом? искусственная засека?

Не знаю, от кого или от чего этот зверь убегал... но мчался он явно в панике, не разбирая дороги. И вот.

Беглого взгляда вполне достаточно: нам его не поднять; тут кран нужен, или грузовой шаттл. И с его ногами — в полевых условиях не сделать ничего. Сомневаюсь, что это реально даже в специальной клинике. Постепенно выходить — да, конечно. Сразу поставить на ноги и заставить идти? Бред.

Лита молчит. Молчит, вопросительно глядя на меня.

Слушай, девочка... я же просто врач! Врач.

Не Спаситель. Не целитель всего живого. Не — (как вообще может называться врач для животных? или для людей?)

Я — врач, ясно? Я работаю с модами.

Я могу чем-то помочь и человеку... но только сделав его нечеловеком, понимаешь? Моя работа — титан и пластик; электроника и гидравлика. Живое — лишь оболочка...

Понимаешь?

Я могу помочь тебе. Но не себе; и уж точно не ему.

Понимаешь?

Она молча трясет головой.

Детка, я ничем не могу помочь этому зверю. Черт, я даже не знаю, какой у него там метаболизм; что с ним будет, — если я попытаюсь ввести ему обезболивающее; или там стабилизатор, или антисептик...

Единственное, что я, пожалуй, могу...

Достаю из кейса маленький, совершенно детский на вид, духовой пистолетик. Пару зарядных ампул. Лита напрягается, застывает холодной пружиной, готовая прыгнуть в сторону.

Не бойся, девочка. И — извини меня.

И ты извини, зверь.

Хлопок.

Лось тревожно дергает головой, широко раскрывает глаза — секунда, две, три, — и успокаивается, застывая.

— Ты... ты... — Лита вскидывает руки, захлебываясь воздухом и, кажется, слезами, — ты — УБИЛ его?...

Я молчу, склонив голову. Я же не волшебник, девочка.

Она подступает на шаг, отступает, сжимает кулаки —

и, не говоря больше ни слова,

взлетает.

5

Сложно рассказать, что я тогда чувствовал.

Огонь солнца, бьющего сквозь ветви.

Холодный, пьянящий весенний воздух.

Странное ощущение пустоты; когда голова — как стальная кастрюля, в которую ритмично долбит некий адский поварёнок (это, наверно, стучит в висках кровь).

Чувство полной отрешенности; словно все происходит не со мной, и даже не с моей копией... а с посторонним, нереальным, совершенно иллюзорным фантомом.

Плюс совсем не иллюзорный запах гари.

Человеку дико думать о собственной смерти. Возможности несуществования; прекращения существования.

Не знаю, как об этом думают моды... а тем более бриты, для которых риск физической смерти — вообще данность; часть обычной, ежедневной работы.

Но для нормального, настоящего человека, из одного лишь мяса и костей, — это... дикость?

Нет, в чем-то я был готов. Много раз, штопая своих орлов, — заменяя детали, заливая швы, — я размышлял; мысленно примерял импланты и модификаторы; представлял себя — на месте своих подопечных.

Не скажу, что я их понимал... да и сейчас не понимаю. Но, по крайней мере, я могу об этом рассуждать. Видите: я говорю «смерть».

Смерть.

Вот и тогда я бездумно, бессмысленно повторял: смерть.

И чувствовал запах гари:

Может быть, час. Может, и меньше.

Лось издох. Очередь за мной.

В полупустом кейсе — было еще полно всякого барахла. Ампулы. Инструменты. Инъекционные пакеты — герметик, анестетик, гомеостат...

И пара запасных левитационных имплантов. Привет от безымянной пухлой девочки, заходившейся истерическим смехом... и оставшейся там, наверху.

Пара имплантов — это, наверно, сотня кило на взлете. Если, конечно, удастся их подключить — и запустить, на полную мощность. Без кондиционирования; без адаптации; без права на ошибку.

Невеликий, прямо скажем, шанс...

Единственный шанс.

Один билет в небо. В новый, чужой мир.

«Один мод — всю жизнь урод?»

Ха. Ха.

* * *

Отчего-то мне кажется, что запах гари усиливается.

Вал огня! Дым! Подсознание прямо-таки бесится, настаивая, что я уже слышу треск пламени.

Трясу головой, заставляю себя успокоиться... и приступаю.

Полоса крема из тюбика: на наружную поверхность плеча, от дельты до локтя. Легкое покалывание... и чувствительность исчезает. Два энергичных надреза.

Повторяем справа.

Ждем.

В разрезы, до половины — импланты; короткие черные ремни завиваются вокруг плеч, выше и ниже бицепса. Извиняйте, такой роскоши, как титановые кости, с готовыми ушками креплений — у меня нет.

Четыре флакона гомеостата; секундное ощущение эйфории — и, кажется, легкой щекотки, — пока давление скачет, и микроботы разбегаются в крови.

Сейчас они трудятся как бешеные. Питательной средой липнут к имплантам; выстраивают нейронные связи...

Несколько минут я жду, глядя на застывающий герметик. Прислушиваясь к ощущениям.

Потом поднимаюсь, чуть приседаю, покачиваясь на ногах, и напрягаюсь. Горячий ток крови, гул в ушах...

Больно.

И бесполезно. Ноги будто каменные. Подъемная сила чувствуется... но ее явно недостаточно.

Обычный процесс модификации занимает пару декад. Кондиционирование — подготовка — модификация — обучение. И снова; и снова. Двадцать лет.

Чего я, собственно, хотел? Ляпнуть, дунуть, плюнуть — и взлететь?...

Я напрягаюсь. Еще и еще. Ощущения — как на турнике, только вместо рук — тряпки.

Руки и торс — отчаянно, до боли, тянутся ввысь... А ноги держат на земле.

Я задумчиво смотрю на них.

Что, последний шанс? К черту ноги?

Потом, в клинике, можно потихоньку регенерировать новые, настоящие...лет эдак за тридцать; или, чего уж теперь, ляпнуть сервоприводы... «Один раз мод...»

Нет, мне положительно нравится отпуск! Воздух, воздух... — кривляясь, как идиот, я беру флакон заморозки; мысленно примеряюсь скальпелем к толстенным пластам бедренных мышц.

Мелочь, но неприятно: нервная система, скорее всего, не выдержит. Может просто отключиться; мозг и так уже чувствует, что его в чем-то дурят: отзывается непонятными треморами в локтях, выстрелами неясной боли в затылке...

Выдохнув, я веду флаконом анестетика по бедру —

и слышу свое имя.

Она стоит позади, в десяти шагах, и смотрит на мои плечи.

«Один мод — всю жизнь урод»?

Нет. В ее времена даже не было слова «мод».

Были «живые» и «неживые».

Неживой.

Нежить.

В ее глазах слезы.

Когда я опускаю голову, она бросается мне на шею, и плачет.

Я обнимаю ее, глажу по спине, что-то говорю.. Заглядываю в мокрые карие глаза, беру двумя руками за голову —

и вырубаю.

6

Интересное слово: «заседание». Можно представить, как люди, действительно, физически сидели, — может, даже целыми часами... рассматривали доводы, о чем-то спорили, обсуждали... Смешно.

Серия мягких вспышек — вот оно, начинается! — легкая испарина, слабость в ногах... Я аккуратно опускаюсь на траву, прислоняясь спиной к дереву.

Ну-с, засядем.

Импланты, все шесть, уже тихонько ноют, теребят меня изнутри — требуя питания, заморозки, покоя... Ничего, подождут.

Подождет и Лита. Она валяется рядом, чуть в стороне от мирно посапывающих скандо-туристов... только ее дыхание вряд ли кто-то услышит — сейчас; или вообще.

Вспышки все продолжаются — двадцать! двадцать пять! — и новые мерцающие тени прибавляются к гулкой пустоте внутри.

Это уже не комиссия; это большой трибунал.

«Обсуждаемый вопрос, предположительно, относится к профессиональной сфере», — шелестит сторона осуждения. «В применении статьи 12.4, обсуждение следует вынести на рассмотрение специальной конфликтной комиссии».

Все, привет. Привет профессии; да, скорее всего, и мне. Полная реабилитация, и —

«Обсуждаемый кооптирован для участия в особой локальной операции, действующим координатором группы», — отзывается защита. «Соответственно, статья 18.1 относит любые конфликтные вопросы на рассмотрение равновесным составом трибунала: равно местной и вышестоящей юрисдикции».

И мелодичный звон решения: «в пользу защиты».

Внутри что-то будто лопается, и расцветает: теплым цветом надежды.

Половина голосов — местных? В первую очередь, конечно, «рассматривающих» самый главный факт: я спасал жизни на их планете.

Выше нос, мистер Скромный Герой?

«Преступная халатность», — невозмутимо перечисляет осуждающий, — «нарушение правил безопасного обращения; ненадлежащая профилактика; неприменение блокировки потенциально опасных действий искусственной личности...»

У него длинный список. И последним пунктом, конечно, «вероятная психическая нестабильность личности обсуждаемого».

Неплохой букет.

«В рассматриваемых обстоятельствах...» — неторопливо и веско начинает защитник. Ну, понеслось. Он так распинается, что чуть не превращает дело в настоящее «заседание». Там тебе и «прямая явная угроза прекращению человеческих жизней», и «мужественные, самоотверженные действия», и бог знает, какой еще пафос...

Плюс, конечно, один простой факт: они смотрят глазами Литы.

Ее память считана, препарирована, и сейчас демонстрирует им некое волевое, немного бледное, но в целом невозмутимое лицо; решительные движения рук, занятых непонятной, но захватывающей магией полевой хирургии... Герой, ну чисто герой. Граждане, вероятно, струят слезы умиления...

А этот суровый прищур, когда я заглядываю ей в глаза? — прямо перед тем, как картинка гаснет?...

Они не видят моей усмешки. Я — молчаливый и бесплотный Положительный Образ в фокусе обсуждения.

Мерцающий звон голосования... и я на стороне ангелов.

* * *

«Признать статус частичной, обратимой модификации», — сообщает рекомендатель. «Установить период добровольной реабилитации: две декады. После окончания реабилитации — признать ограничение в правах не влияющим на профессиональный и должностной статус».

И, с легкими хлопками, они отключаются, оставляя меня одного. Здесь. Спиной к местной вариации березы. Лицом к лежащей на траве Аэлите.

Скромный положительный герой, спаситель человеческих жизней, жертва вынужденной частичной модификации («один раз мод...»), и прочая, и прочая — смотрит на свой нехитрый спасательный инвентарь.

Нельзя же винить молоток в том, что у него отвалилась ручка?

Нельзя же винить человека в том, что для спасения жизней ему пришлось схватить первый попавшийся, — может, и заведомо неисправный, — молоток?

Нельзя же осуждать человека, если молоток сломался, и последний гвоздь пришлось забивать лбом? Правда?

Молотки же ломаются....

Маленькие, хрупкие, неживые молоточки.

Она лежит на траве, и, разумеется, не дышит. Искусственная кома.

Кукла, в которую поиграли большие мальчики.

Старая, неисправная кукла.

Следует вскрыть ей голову, и посмотреть, что внутри.

Нежить, бессмысленно произношу я.

Нежить, соглашаются тупой болью импланты. Вроде тебя.

Я киваю. Для мода (вроде меня, стучит в висках) — такой финт ушами, пожалуй, потянул бы на приличное поражение в правах, и пару соток «дисциплинарки»...

А для брита — это все.

Протокол, акт, оттиск...

Пока, Лита.

Прощай.

Пустой взгляд карих глаз. Плавная линия плеч. Изрезанные пальцы сложены лодочкой.

Граждане присяжные заседатели!

Скажите, можно ли винить профессионала, который немного, по-хорошему так, привязан к своему инструменту?..

Я отвожу глаза; вдыхаю неожиданно холодный весенний воздух.

И с некоторым усилием проваливаюсь в пустоту коммуникации.

«Извините, защитник... у меня к вам еще пара вопросов».

Я правильно понимаю свой нынешний статус? Я ведь могу выбирать место и режим реабилитации?

Я правильно помню — на южном континенте есть подходящий санаторий?

Да, желательно с постоперационным отделением.

И еще... я правильно понимаю, что до окончания реабилитации — обладаю всеми правами мода?

(Он чуть кривит губы, склоняет голову... Но ответ скорее «да».)

«Да», — немного подумав, он это произносит.

— Тогда я хотел бы получить два места. И зарегистрировать суррогатный брак.

7

Это был долгий отпуск.

Легкий привкус гари — носился в воздухе еще несколько недель; но мы не жаловались.

Нам нравился этот воздух.

Он держал.