Новости разных литсеминаров

01.06.2011

Пресс-релиз третьего романного семинара под руководством Г.Л. Олди и А. Валентинова «Партенит-2011»

Литературный семинар под руководством известных писателей-фантастов Генри Лайона Олди и Андрея Валентинова состоялся в пгт. Партенит (АРК Крым) с 12 по 19 мая 2011 г. под эгидой общественной организации «Созвездие Аю-Даг».

04.09.2010

Общественная организация «Созвездие Аю-Даг»

ОБЪЯВЛЯЕТ

что с 12 по 19 мая 2011 г. в пгт. Партенит (АР Крым) состоится третий литературный (романный) семинар под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА «Партенит-2011». Полная информация по адресу: Сайт Крымского Фестиваля Фантастики «Созвездие Аю-Даг»

31.07.2010

На сайте litseminar.ru сформирована основа базы литературных семинаров. Вскоре здесь можно будет получить подробную информацию о постоянно действующих семинарах, а также узнать о семинарах прошлых лет.

Архив новостей литсеминаров
Рейтинг@Mail.ru

Новости литсеминара Егоровой и Байтерякова

Ближайший литсеминар

Пока дата следующего заседания неизвестна

Участники и произведения

    Программа обсуждения

    1. Идея (как основная мысль рассказа), тема, жанровый и культурный контекст
    2. Персонажи, их взаимодействие в сюжете
    3. Конфликт, сюжет, фабула
    4. Детали, фантастический элемент, стилистика, ляпы и прочие подробности

    За новостями следите в сообществе litseminar. С материалами можно ознакомиться на странице заседания.


    Предыдущий литсеминар

    Состоялся 18 марта 2012 года в Москве.

    Участники и произведения

    Отчеты и другие материалы выложены на странице заседания.

    Информация по проекту

    14.08.2011

    13 августа прошло 19 заседание нашего литсеминара. На улице стояла жара, но еще более жаркими были обсуждения. Новые участники оказались серьезными и интересными писателями, а ветераны, как обычно, докапывались до системных особенностей творчества и делали далеко идущие выводы.
    С материалами семинара можно ознакомиться на сайте.
    Следующий литсеминар планируется провести на Звездном мосту. Запись мы будем вести в жж litseminar, так что следите за новостями.

    25.05.2011

    Состоялся 17 мая 2011 года в Партените, в рамках романного семинара Г.Л. Олди и А. Валентинова. Это был самый крупный семинар — обсуждалось 14 рассказов, заседание проходило весь день.
    Кроме семинара мы сделали доклад о девяти психотипах сценаристики — «исправленный и дополненный».
    Еще один итог семинара: по рекомендации руководителей семинара Наталья Егорова стала кандидатом в члены Союза Писателей.

    05.03.2011

    18-й литсеминар планируется провести в мае 2011 года в Партените, в рамках романного семинара под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА .
    Ведется набор участников.

    26.02.2011

    17-й литсеминар состоялся 26 февраля 2011 года в Москве.
    Участвовали: Сергей Сизарев, Ольга Дорофеева, Наталья Витько, Светлана Таскаева.
    Ведущие семинар Егорова и Байтеряков прочитали лекцию о 9 типах героев в сценаристике и проиллюстрировали ее разбором рассказов участников, а также рассказали как они использовали типизацию при разработке своего рассказа: «Вкалывают роботы, счастлив человек».
    Материалы 17-го литсеминара выложены здесь.

    20.10.2010

    16-й литсеминар состоялся 20 ноября 2010 года в Москве.
    Список участников: Сергей Сизарев, Сергей Буланов, Дэн Шорин, Анна Донна.
    Ведущие Егорова и Байтеряков рассказывали о расстановке «крючков» в остросюжетном произведении на примере своего рассказа «Паникерша» (этот рассказ разбирался и на 15-м семинаре, но в учебных целях решено повторить обсуждение).
    Материалы 16-го литсеминара выкладываются здесь.

    Архив новостей проекта «Литсеминар»

    Лита

    (Рассказ; литсеминар №2)

    1

    Это все воздух.

    Ошеломляющий с первого вдоха.

    Обжигающий — ледяной свежестью горного ручья. Прозрачно-синий, пьянящий, упоительный, заставляющий забыть... и далее, по буклету (все — чистая правда).

    Воздух, которым хочется дышать вечно.

    Воздух, который медленно сводит тебя с ума.

    Который непременно сведет тебя с ума — этим утром, когда ты стоишь и, затаив дыхание, смотришь, как она разбегается и коротким, упругим толчком отправляется в небо — рассекая, разумеется, воздух: прозрачно-ледяной, и пьянящий, и как там его еще... Уходя ввысь, она раскидывает руки, и картинно покачивает ими из стороны в сторону; наверное, даже улыбается.

    А ты только смотришь, смотришь — бессмысленно, жадно, забывая дышать, — а потом, наконец, втягивая сквозь стиснутые зубы: обжигающе свежий и холодный до ломоты воздух.

    Воздух, который держит ее; и никогда не удержит тебя.


    Воздух.

    Обнимающий легкую, четкую, словно обведенную тушью фигурку, от которой ты не сможешь оторвать глаз, пока она не скроется из виду — за рекой, за темной стеной леса, за горизонтом... а ты все будешь стоять, и слушать, как язык, кажется, по собственной воле перекатывает: Лита. Лита...

    От слова «литать», — улыбнешься ты, когда немного отпустит.

    И скажешь:

    Это все воздух.


    И вдохнешь: воздух, в котором свежесть ледяного ручья (буклеты не врут!) отчего-то перечеркнута резким, тревожным привкусом гари.

    2

    Растрепанная, с почерневшим от гари лицом, она валится на траву.

    — Я нашла их. Видела. Рассказала, — слова вылетают дергано, отрывисто, между толчками крови, бурыми ручейками сочащейся из-под комбинезона.

    Все понятно — еще до того как я, матерясь, разрезаю мокрые от крови рукава, вкатываю гомеостат, и начинаю чуть ли не ведрами лить заморозку и герметик.

    Все ясно и так: при взлете у нее поехали швы. А потом окончательно разошлись...

    Паршиво, но неудивительно. Скандские лбы весят под сто пятьдесят; а если вспомнить, как те швы накладывались... счастье, что она вообще дотянула.

    Вроде бы, я работаю спокойно и отстраненно; руки, как положено, штопают, вкалывают и разминают... и все-таки мне больно.

    Черт! я же знаю, я вижу, что это брит.

    Но ей больно. И больно мне.

    Началось.

    * * *

    Началось: каких-то пару часов назад.

    Два часа назад — я и не подозревал, что услышу что-нибудь настолько идиотское.


    «Есть ли среди пассажиров врач?» — господи боже ты мой; прямо из мыльного сериала.

    Кто нынче знает хоть что-нибудь о врачах? Бритов и модов встречал каждый; но врач? Нелепая, мифическая какая-то фигура. Где ее увидишь? В авантюрных сериалах? Да и то — самого скверного пошиба: с коронами разрядников, девицами неглиже, и карикатурно-квадратными челюстями Зловещих Бритов на заставке.

    Поэтому когда затылок мягко толкает вспышка коммуникации, и перед глазами всплывает размытая, бледная физиономия, с нервным придыханием вопрошающая: «Вы ведь врач?» — первая реакция чисто машинальная: розыгрыш. Притом на редкость дурацкий. Кто-то из коллег — или, может, знакомых по прошлым проектам...

    «Это не розыгрыш», — поспешно добавляет парень, фокусируясь (и разом перечеркивая мои построения). «Я координатор группы; это серьезно».


    Он объясняет: кратко, немного смущенно; он по-прежнему бледен.

    Это серьезно.

    * * *

    Отпуск закончился, толком и не начавшись. Почтенного вида шаттл, чуть ли не пыхтя, тащил меня на орбиту; а за прозрачной стеной разворачивалась фантастической красоты панорама. С такого расстояния — все выглядело просто замечательно.


    Корри. В девичестве — Колсбери. Во времена отцов-основателей — Колд Спринг.

    Небольшая чистенькая планета: когда-то — подающий надежды курорт, теперь — так; маленький, захолустный санаторий. Пара скромных городов, несколько деревушек, нескончаемые просторы заповедников... и единственная настоящая достопримечательность: воздух.

    Хотя и тут, конечно, ничего сверхъестественного: атмосферное электричество, плюс кое-какая забавная флора; ни одного действующего вулкана... и маленькая, домашняя магия на выходе — воздух.

    Воздух, навевающий мысли о холодных ручьях...

    Это все воздух.


    Глядя на бесконечную зелень континента, в которой не было ровным счетом ничего тревожного — разве чуть мутнела дымка у горизонта? — я почему-то отлично представлял себе, как это случилось.

    Кувыркающийся в атмосфере спутник. Хлопок дезинтеграции. Чудовищная вспышка разряда; разбегающиеся, грохочущие ветви молний...

    Такой уж тут воздух.

    Разряд послужил детонатором, атмосфера взорвалась грозой... и теперь там, за кромкой горизонта, полыхал пожар, — дедушка всех пожаров, — понемногу пожирая окрестные заповедники, и подбираясь вплотную к северной столице.

    Местные власти, понятно, делали, что могли. Группа работала, собирала, как полагается, ресурсы в кулак... только тут не бог весть какие ресурсы. Модов почти нет, рабочих рук не хватает... и результат: город, который уже явно не отстоять. Город, как сумма жизней, которые нужно спасти.

    Эвакуация шла полным ходом; все, что могло худо-бедно ездить, прыгать или летать, — и все, кто мог что-нибудь схватить и понести, — либо мчались к столице, либо уже драпали обратно.

    А я понемногу тащился на орбиту; с довольно сомнительной, честно говоря, миссией... ну да чего уж там.

    Воздух.

    Виноват был, как обычно, он.

    * * *

    Дано: трое туристов со Скандии; средний вес — сто сорок пять кг.

    Матерые, прямо скажем, человечищи... и вдобавок трехнутые на всю голову. Натуралисты, экстремалы, чистый воздух—чистые помыслы... и прочая, и прочая. В их отдаленном стойбище (иначе, пожалуй, и не назовешь) ни оборудования, ни транспорта не было в принципе. Ни-че-го. Кроме коммуникаторов, которые, как говорится, из головы не выкинешь.

    Так что мы прекрасно знали, где эти граждане, и в какой угодили переплет... да и они уже все знали.

    Пешком не уйти: вокруг девственный лес на сотни километров; а чтобы поднять любого из этих здоровяков в воздух, понадобится минимум двое обычных спасателей, — бриты или моды, — которые, увы, позарез нужны в городе. В городе они спасут сотни людей.

    В общем, при всей дикости идеи, дело пахло насильственным прекращением.

    Что, волосы дыбом? Ну... тогда смотрим следующий пункт.


    Орбитальная база: без малого семьдесят соток в полной консервации. Со времен, извините, первой высадки. Семь тысяч стандартных лет, представляете?

    И там, на базе — команда универсальных ремонтных бритов; страшно даже представить, каких моделей. Ровесники, наверное, паровоза. Но — в полной консервации; физическая сохранность гарантирована. Единственный нюанс: неизвестно, что там у них в голове. И что произойдет после декомпресии.

    Как там, говоришь? «Есть ли среди пассажиров врач?»

    У местных-то, разумеется, нет никого; даже с приблизительной квалификацией. Максимум — операторы, или экстерны, и то — по уши занятые в основной операции.

    Так что... «никто, кроме тебя». Шевелите задницей, гражданин отдыхающий.


    Кейс — всегда с собой.

    База — вот она; на обзорном экране.

    Веселенький, скажете, отпуск?..

    * * *

    Три обычных девчонки.

    Впрочем... обычных?! Черта с два.

    На кого они меньше всего похожи, так это на бритов. Крепенькие, нейтрально-мужественные карлики? Угу. Точно.

    Платиновая блондинка: высокая, с удлиненными пропорциями, острыми скулами и чуть раскосым разрезом глаз. Сейчас она прищурит эти глаза, и проведет языком по губам...

    Нет, не проведет.

    После декомпрессии — в раскосых глазах пустота; энцефалограмма почти мертва. Мозг погружен в глубочайший сон, и активность не возрастает.

    Вторая? Пухловатая, смуглая шатенка с крепкими руками и икрами, и почему-то полной грудью. Уж не знаю, кого она собиралась ей кормить... но как это смотрится! Мама... почему таких больше не делают?

    Ладно. Хватит. Это все, мм... воздух?

    Третья: хрупкая девчушка-подросток. Мелкая кость, черные волосы, узкие плечи и бедра; небольшая грудь... тьфу! Я что тут? Изучаю вторичные половые у античных бритов?

    Энцефалограммы — в норме. Давление — растет.

    Один из диагностов загорается, и заходится писком. Цифры мечутся, пульсируют красным — и пухлая девица вскидывается, волоча провода и заходясь истерическим хохотом.

    Разряд! еще разряд, дозу транков! Спи, блин.

    Уф.

    Третья-то в порядке?


    Думаем...


    У этих моделей — по три левитационных импланта. Это сто пятьдесят кило на взлете. Из них — под семьдесят своих. Наших бегемотиков-натуралистов они поднимут разве что вдвоем.

    Но... девчушка ведь заметно мельче, и тоньше в поясе. На глаз, пожалуй, не больше пятидесяти?

    Четвертый имплант — и она поднимет любого из скандов... Несколько часов всяко протянет, даже после полевой операции.

    А грузоподъемность — проверим на мне.

    Все?

    Все. Режем.

    * * *

    Последняя доза гомеостата — и адреналин. Толчок! Она вздрагивает, открывает глаза, и тянется вверх. Застывает, чуть подергивая ресницами, — точно как человек после долгого, дурного сна: смутно, тяжело припоминающий, что ему снилось.


    Слизывает с лопнувшей губы капельку физраствора.

    Рассеянным жестом стряхивает кровь — с хрупких, кукольных рук, — и смотрит мне в глаза.

    Хлопает ресницами, и удивленно, обиженно даже, интересуется:

    — Доктор, вы не собираетесь... отвернуться?..


    Так это началось.

    * * *

    Так это и продолжается.

    Разглаживая герметик на бледных, хрупких, иссеченных скальпелем и травленных заморозкой руках — я уже ни черта не понимаю.

    Аэлита...

    Лита.

    Брит? Безусловно. Уж я-то, извините, видел. Своими руками переставлял импланты, сам двигал крепления на титановых костях. Натуральный мозг, живая нервная, полуживая кровеносная, кое-какие оставшиеся органы... А дальше -

    Мод? Безусловно. По форме личности — точно. Да и по способу изготовления — наверняка, мод. Семьдесят соток? Насколько я ничего не помню, это еще время естественного клонирования; живые суррогатные матери. Насколько я знаю —


    Нет. Все, что я знаю — это боль.

    Глядя в ее карие глаза, я вижу боль. Ее боль, и свою.

    Руки делают все, что нужно; а внутри меня трясет.

    Потом, — кажется, годы спустя, — она поднимается, критически оглаживает свежий герметик, и взлетает; на работу, на работу.

    Первые полчаса заморозка действует,

    и у нас ничего не болит.

    3

    Это легко; когда работаешь с собственными бритами. Уверенными, флегматичными крепышами, без запросов и комплексов. Пара соток — и уже смотришь на них, как на автоматы, без личности и эмоций... хотя это, конечно, не так.

    Гораздо тяжелее смотреть в глаза модам. Офицеры, лидеры команд и партий... Я-то давно уже привык — пять соток на службе! — и все-таки не могу сказать, что я их понимаю.

    Изменить себя. Тело, личность... Брр.

    Нет, они, конечно, сильнее... быстрее, умнее, стабильнее... они рискуют, выполняя свою работу: опасную, таинственную и недоступную... А мы — типа, так; слабые человечки (как там в Писании говорилось — «смертные»?)

    Но:

    мы остаемся людьми.


    Когда-то я пытался изучать историю. Ох; не для меня это. Не для человека с нормальной психикой.

    Три декады выброшено, считай, на ветер — плюс еще полторы в реабилитации... типа, ошибки молодости. И все равно — до сих пор голова кружится от всей этой... крови, что ли? Не знаю, как сказать.

    Сама-то по себе кровь — это совсем не страшно. Это так, рутина, каждый божий день: разрез, гомеостат, герметик... Имплант, герметик, гомеостат; в крови как в воде. Я о другом... вы понимаете?

    Кровь как «принуждение»; как «насильственное прекращение»; как... кровь? Ужас нечеловеческий.


    Однако, на грани этого ужаса и стоит закон. А на грани закона — моды. Моды: такие же, как мы; и совершенно, непоправимо другие.

    А дальше, за гранью — вот. Вот эти карие глаза.

    Жест, которым она стряхивает с тонких пальцев капельки крови...

    И голос, слегка уже охрипший, — потому что после получаса заморозка начинает отходить, и на середине обратного пути она начинает скулить от боли. А когда, наконец, приземляется, мягко шлепая на траву обалдевший от транков груз: очередного «скандо-туристо», — она уже кричит в голос. И хрипнет; хрипнет.

    Хрипит, облизывая серые от гари губы:

    — Там... Там живое! — (заморозка... герметик... гомеостат...) — Живой!


    И хрупкие пальцы цепляются мертвой хваткой: за пояс и воротник. Дергают. Тянут.

    Когда я начинаю соображать, что боль, слава богу, опять отступила, и что-то вообще происходит, и что, черт возьми, —

    под нами уже мелькают верхушки деревьев. Дергаться как-то поздно, поэтому я просто закрепляю лямки кейса, и усмехаюсь — трогательной ямочке на ее шее; куда я едва не тыкаюсь носом.


    Она медленно набирает скорость, и на мой немой вопрос — спокойно отвечает : «я должна показать»; расслабившись, я смеюсь в голос, — представив, как мы смотримся со стороны.


    Мадонна Лита с младенцем.

    Причем младенец — на вид раза в три старше; и раза в два больше мамочки.

    4

    — Далеко летим? — заскучав, интересуюсь я.

    — На полпути. От огня далеко. Это неопасно, — текст она выдает урывками, сквозь зубы. Я, конечно, не скандская тушка... но все-таки килограмм девяносто. Не для этих детских пальчиков. Даже с титаном внутри.

    — Чья, интересно, команда? — пожалуй, отдать ей приказ мог только координатор лично. Риск транспортировки ребят-туристов — понятно, оправдан на сто процентов. А вот я рискую, по идее, добровольно... стоило сначала со мной связаться, нет?

    — Ничья. Это я решила, — пыхтит Аэлита. — Там живое существо. Это неопасно.

    Так. Приехали.

    Мыльная опера продолжается. Брит, пошедший вразнос...


    Вырубить ее я не могу. Сейчас — по понятным причинам; летим на высоте и со скоростью хорошего шаттла. А потом — будем на той стороне реки, максимум в часе от пожара...

    Весело.


    Лита, кажется, просто игнорирует — и меня, и мои размышления.

    Красивая девочка.

    Страшная девочка.

    Я, конечно, попробую ее убедить... Но реально тут поможет только лошадиная доза транков; а весь запас транквилизаторов я отдал самой Лите, и она передала их скандам, понятно, пребывавшим на грани истерики...

    Время расплывается, тянется невероятно медленно. С каждой секундой — мы все дальше от реки; все ближе к огню.

    Все?


    Мы приземляемся. Лита мягко страхует меня, помогая встать на ноги — а потом отталкивается, и плавно отлетает метров на десять.

    Замирает, настороженно глядя куда-то мне за спину.

    Я оборачиваюсь.


    Лось лежит, даже не обращая на нас внимания; устал. Он по-настоящему огромен. И ему по-настоящему плохо.

    Три ноги из четырех переломаны, под странными углами торчат из мешанины веток и бревен — бурелом? искусственная засека?

    Не знаю, от кого или от чего этот зверь убегал... но мчался он явно в панике, не разбирая дороги. И вот.

    Беглого взгляда вполне достаточно: нам его не поднять; тут кран нужен, или грузовой шаттл. И с его ногами — в полевых условиях не сделать ничего. Сомневаюсь, что это реально даже в специальной клинике. Постепенно выходить — да, конечно. Сразу поставить на ноги и заставить идти? Бред.


    Лита молчит. Молчит, вопросительно глядя на меня.


    Слушай, девочка... я же просто врач! Врач.

    Не Спаситель. Не целитель всего живого. Не — (как вообще может называться врач для животных? или для людей?)

    Я — врач, ясно? Я работаю с модами.

    Я могу чем-то помочь и человеку... но только сделав его нечеловеком, понимаешь? Моя работа — титан и пластик; электроника и гидравлика. Живое — лишь оболочка...

    Понимаешь?

    Я могу помочь тебе. Но не себе; и уж точно не ему.

    Понимаешь?


    Она молча трясет головой.


    Детка, я ничем не могу помочь этому зверю. Черт, я даже не знаю, какой у него там метаболизм; что с ним будет, — если я попытаюсь ввести ему обезболивающее; или там стабилизатор, или антисептик...

    Единственное, что я, пожалуй, могу...


    Достаю из кейса маленький, совершенно детский на вид, духовой пистолетик. Пару зарядных ампул. Лита напрягается, застывает холодной пружиной, готовая прыгнуть в сторону.

    Не бойся, девочка. И — извини меня.

    И ты извини, зверь.


    Хлопок.

    Лось тревожно дергает головой, широко раскрывает глаза — секунда, две, три, — и успокаивается, застывая.

    — Ты... ты... — Лита вскидывает руки, захлебываясь воздухом и, кажется, слезами, — ты — УБИЛ его?...

    Я молчу, склонив голову. Я же не волшебник, девочка.

    Она подступает на шаг, отступает, сжимает кулаки —

    и, не говоря больше ни слова,

    взлетает.

    5

    Сложно рассказать, что я тогда чувствовал.

    Огонь солнца, бьющего сквозь ветви.

    Холодный, пьянящий весенний воздух.

    Странное ощущение пустоты; когда голова — как стальная кастрюля, в которую ритмично долбит некий адский поварёнок (это, наверно, стучит в висках кровь).

    Чувство полной отрешенности; словно все происходит не со мной, и даже не с моей копией... а с посторонним, нереальным, совершенно иллюзорным фантомом.

    Плюс совсем не иллюзорный запах гари.


    Человеку дико думать о собственной смерти. Возможности несуществования; прекращения существования.

    Не знаю, как об этом думают моды... а тем более бриты, для которых риск физической смерти — вообще данность; часть обычной, ежедневной работы.

    Но для нормального, настоящего человека, из одного лишь мяса и костей, — это... дикость?


    Нет, в чем-то я был готов. Много раз, штопая своих орлов, — заменяя детали, заливая швы, — я размышлял; мысленно примерял импланты и модификаторы; представлял себя — на месте своих подопечных.

    Не скажу, что я их понимал... да и сейчас не понимаю. Но, по крайней мере, я могу об этом рассуждать. Видите: я говорю «смерть».

    Смерть.


    Вот и тогда я бездумно, бессмысленно повторял: смерть.

    И чувствовал запах гари:

    Может быть, час. Может, и меньше.

    Лось издох. Очередь за мной.


    В полупустом кейсе — было еще полно всякого барахла. Ампулы. Инструменты. Инъекционные пакеты — герметик, анестетик, гомеостат...

    И пара запасных левитационных имплантов. Привет от безымянной пухлой девочки, заходившейся истерическим смехом... и оставшейся там, наверху.

    Пара имплантов — это, наверно, сотня кило на взлете. Если, конечно, удастся их подключить — и запустить, на полную мощность. Без кондиционирования; без адаптации; без права на ошибку.

    Невеликий, прямо скажем, шанс...

    Единственный шанс.

    Один билет в небо. В новый, чужой мир.

    «Один мод — всю жизнь урод?»

    Ха. Ха.

    * * *

    Отчего-то мне кажется, что запах гари усиливается.

    Вал огня! Дым! Подсознание прямо-таки бесится, настаивая, что я уже слышу треск пламени.


    Трясу головой, заставляю себя успокоиться... и приступаю.

    Полоса крема из тюбика: на наружную поверхность плеча, от дельты до локтя. Легкое покалывание... и чувствительность исчезает. Два энергичных надреза.

    Повторяем справа.

    Ждем.

    В разрезы, до половины — импланты; короткие черные ремни завиваются вокруг плеч, выше и ниже бицепса. Извиняйте, такой роскоши, как титановые кости, с готовыми ушками креплений — у меня нет.


    Четыре флакона гомеостата; секундное ощущение эйфории — и, кажется, легкой щекотки, — пока давление скачет, и микроботы разбегаются в крови.

    Сейчас они трудятся как бешеные. Питательной средой липнут к имплантам; выстраивают нейронные связи...


    Несколько минут я жду, глядя на застывающий герметик. Прислушиваясь к ощущениям.

    Потом поднимаюсь, чуть приседаю, покачиваясь на ногах, и напрягаюсь. Горячий ток крови, гул в ушах...

    Больно.

    И бесполезно. Ноги будто каменные. Подъемная сила чувствуется... но ее явно недостаточно.

    Обычный процесс модификации занимает пару декад. Кондиционирование — подготовка — модификация — обучение. И снова; и снова. Двадцать лет.

    Чего я, собственно, хотел? Ляпнуть, дунуть, плюнуть — и взлететь?...


    Я напрягаюсь. Еще и еще. Ощущения — как на турнике, только вместо рук — тряпки.

    Руки и торс — отчаянно, до боли, тянутся ввысь... А ноги держат на земле.


    Я задумчиво смотрю на них.

    Что, последний шанс? К черту ноги?

    Потом, в клинике, можно потихоньку регенерировать новые, настоящие...лет эдак за тридцать; или, чего уж теперь, ляпнуть сервоприводы... «Один раз мод...»


    Нет, мне положительно нравится отпуск! Воздух, воздух... — кривляясь, как идиот, я беру флакон заморозки; мысленно примеряюсь скальпелем к толстенным пластам бедренных мышц.

    Мелочь, но неприятно: нервная система, скорее всего, не выдержит. Может просто отключиться; мозг и так уже чувствует, что его в чем-то дурят: отзывается непонятными треморами в локтях, выстрелами неясной боли в затылке...


    Выдохнув, я веду флаконом анестетика по бедру —

    и слышу свое имя.


    Она стоит позади, в десяти шагах, и смотрит на мои плечи.

    «Один мод — всю жизнь урод»?


    Нет. В ее времена даже не было слова «мод».

    Были «живые» и «неживые».

    Неживой.

    Нежить.

    В ее глазах слезы.


    Когда я опускаю голову, она бросается мне на шею, и плачет.

    Я обнимаю ее, глажу по спине, что-то говорю.. Заглядываю в мокрые карие глаза, беру двумя руками за голову —

    и вырубаю.

    6

    Интересное слово: «заседание». Можно представить, как люди, действительно, физически сидели, — может, даже целыми часами... рассматривали доводы, о чем-то спорили, обсуждали... Смешно.


    Серия мягких вспышек — вот оно, начинается! — легкая испарина, слабость в ногах... Я аккуратно опускаюсь на траву, прислоняясь спиной к дереву.

    Ну-с, засядем.

    Импланты, все шесть, уже тихонько ноют, теребят меня изнутри — требуя питания, заморозки, покоя... Ничего, подождут.

    Подождет и Лита. Она валяется рядом, чуть в стороне от мирно посапывающих скандо-туристов... только ее дыхание вряд ли кто-то услышит — сейчас; или вообще.


    Вспышки все продолжаются — двадцать! двадцать пять! — и новые мерцающие тени прибавляются к гулкой пустоте внутри.

    Это уже не комиссия; это большой трибунал.


    «Обсуждаемый вопрос, предположительно, относится к профессиональной сфере», — шелестит сторона осуждения. «В применении статьи 12.4, обсуждение следует вынести на рассмотрение специальной конфликтной комиссии».

    Все, привет. Привет профессии; да, скорее всего, и мне. Полная реабилитация, и —

    «Обсуждаемый кооптирован для участия в особой локальной операции, действующим координатором группы», — отзывается защита. «Соответственно, статья 18.1 относит любые конфликтные вопросы на рассмотрение равновесным составом трибунала: равно местной и вышестоящей юрисдикции».

    И мелодичный звон решения: «в пользу защиты».


    Внутри что-то будто лопается, и расцветает: теплым цветом надежды.

    Половина голосов — местных? В первую очередь, конечно, «рассматривающих» самый главный факт: я спасал жизни на их планете.

    Выше нос, мистер Скромный Герой?


    «Преступная халатность», — невозмутимо перечисляет осуждающий, — «нарушение правил безопасного обращения; ненадлежащая профилактика; неприменение блокировки потенциально опасных действий искусственной личности...»

    У него длинный список. И последним пунктом, конечно, «вероятная психическая нестабильность личности обсуждаемого».

    Неплохой букет.


    «В рассматриваемых обстоятельствах...» — неторопливо и веско начинает защитник. Ну, понеслось. Он так распинается, что чуть не превращает дело в настоящее «заседание». Там тебе и «прямая явная угроза прекращению человеческих жизней», и «мужественные, самоотверженные действия», и бог знает, какой еще пафос...

    Плюс, конечно, один простой факт: они смотрят глазами Литы.

    Ее память считана, препарирована, и сейчас демонстрирует им некое волевое, немного бледное, но в целом невозмутимое лицо; решительные движения рук, занятых непонятной, но захватывающей магией полевой хирургии... Герой, ну чисто герой. Граждане, вероятно, струят слезы умиления...

    А этот суровый прищур, когда я заглядываю ей в глаза? — прямо перед тем, как картинка гаснет?...


    Они не видят моей усмешки. Я — молчаливый и бесплотный Положительный Образ в фокусе обсуждения.

    Мерцающий звон голосования... и я на стороне ангелов.

    * * *

    «Признать статус частичной, обратимой модификации», — сообщает рекомендатель. «Установить период добровольной реабилитации: две декады. После окончания реабилитации — признать ограничение в правах не влияющим на профессиональный и должностной статус».

    И, с легкими хлопками, они отключаются, оставляя меня одного. Здесь. Спиной к местной вариации березы. Лицом к лежащей на траве Аэлите.


    Скромный положительный герой, спаситель человеческих жизней, жертва вынужденной частичной модификации («один раз мод...»), и прочая, и прочая — смотрит на свой нехитрый спасательный инвентарь.

    Нельзя же винить молоток в том, что у него отвалилась ручка?

    Нельзя же винить человека в том, что для спасения жизней ему пришлось схватить первый попавшийся, — может, и заведомо неисправный, — молоток?

    Нельзя же осуждать человека, если молоток сломался, и последний гвоздь пришлось забивать лбом? Правда?

    Молотки же ломаются....

    Маленькие, хрупкие, неживые молоточки.


    Она лежит на траве, и, разумеется, не дышит. Искусственная кома.

    Кукла, в которую поиграли большие мальчики.

    Старая, неисправная кукла.

    Следует вскрыть ей голову, и посмотреть, что внутри.


    Нежить, бессмысленно произношу я.

    Нежить, соглашаются тупой болью импланты. Вроде тебя.


    Я киваю. Для мода (вроде меня, стучит в висках) — такой финт ушами, пожалуй, потянул бы на приличное поражение в правах, и пару соток «дисциплинарки»...

    А для брита — это все.

    Протокол, акт, оттиск...

    Пока, Лита.

    Прощай.


    Пустой взгляд карих глаз. Плавная линия плеч. Изрезанные пальцы сложены лодочкой.


    Граждане присяжные заседатели!

    Скажите, можно ли винить профессионала, который немного, по-хорошему так, привязан к своему инструменту?..


    Я отвожу глаза; вдыхаю неожиданно холодный весенний воздух.

    И с некоторым усилием проваливаюсь в пустоту коммуникации.

    «Извините, защитник... у меня к вам еще пара вопросов».


    Я правильно понимаю свой нынешний статус? Я ведь могу выбирать место и режим реабилитации?

    Я правильно помню — на южном континенте есть подходящий санаторий?

    Да, желательно с постоперационным отделением.

    И еще... я правильно понимаю, что до окончания реабилитации — обладаю всеми правами мода?

    (Он чуть кривит губы, склоняет голову... Но ответ скорее «да».)

    «Да», — немного подумав, он это произносит.


    — Тогда я хотел бы получить два места. И зарегистрировать суррогатный брак.

    7

    Это был долгий отпуск.


    Легкий привкус гари — носился в воздухе еще несколько недель; но мы не жаловались.

    Нам нравился этот воздух.

    Он держал.