Новости разных литсеминаров

01.06.2011

Пресс-релиз третьего романного семинара под руководством Г.Л. Олди и А. Валентинова «Партенит-2011»

Литературный семинар под руководством известных писателей-фантастов Генри Лайона Олди и Андрея Валентинова состоялся в пгт. Партенит (АРК Крым) с 12 по 19 мая 2011 г. под эгидой общественной организации «Созвездие Аю-Даг».

04.09.2010

Общественная организация «Созвездие Аю-Даг»

ОБЪЯВЛЯЕТ

что с 12 по 19 мая 2011 г. в пгт. Партенит (АР Крым) состоится третий литературный (романный) семинар под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА «Партенит-2011». Полная информация по адресу: Сайт Крымского Фестиваля Фантастики «Созвездие Аю-Даг»

31.07.2010

На сайте litseminar.ru сформирована основа базы литературных семинаров. Вскоре здесь можно будет получить подробную информацию о постоянно действующих семинарах, а также узнать о семинарах прошлых лет.

Архив новостей литсеминаров
Рейтинг@Mail.ru

Новости литсеминара Егоровой и Байтерякова

Ближайший литсеминар

Пока дата следующего заседания неизвестна

Участники и произведения

    Программа обсуждения

    1. Идея (как основная мысль рассказа), тема, жанровый и культурный контекст
    2. Персонажи, их взаимодействие в сюжете
    3. Конфликт, сюжет, фабула
    4. Детали, фантастический элемент, стилистика, ляпы и прочие подробности

    За новостями следите в сообществе litseminar. С материалами можно ознакомиться на странице заседания.


    Предыдущий литсеминар

    Состоялся 18 марта 2012 года в Москве.

    Участники и произведения

    Отчеты и другие материалы выложены на странице заседания.

    Информация по проекту

    14.08.2011

    13 августа прошло 19 заседание нашего литсеминара. На улице стояла жара, но еще более жаркими были обсуждения. Новые участники оказались серьезными и интересными писателями, а ветераны, как обычно, докапывались до системных особенностей творчества и делали далеко идущие выводы.
    С материалами семинара можно ознакомиться на сайте.
    Следующий литсеминар планируется провести на Звездном мосту. Запись мы будем вести в жж litseminar, так что следите за новостями.

    25.05.2011

    Состоялся 17 мая 2011 года в Партените, в рамках романного семинара Г.Л. Олди и А. Валентинова. Это был самый крупный семинар — обсуждалось 14 рассказов, заседание проходило весь день.
    Кроме семинара мы сделали доклад о девяти психотипах сценаристики — «исправленный и дополненный».
    Еще один итог семинара: по рекомендации руководителей семинара Наталья Егорова стала кандидатом в члены Союза Писателей.

    05.03.2011

    18-й литсеминар планируется провести в мае 2011 года в Партените, в рамках романного семинара под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА .
    Ведется набор участников.

    26.02.2011

    17-й литсеминар состоялся 26 февраля 2011 года в Москве.
    Участвовали: Сергей Сизарев, Ольга Дорофеева, Наталья Витько, Светлана Таскаева.
    Ведущие семинар Егорова и Байтеряков прочитали лекцию о 9 типах героев в сценаристике и проиллюстрировали ее разбором рассказов участников, а также рассказали как они использовали типизацию при разработке своего рассказа: «Вкалывают роботы, счастлив человек».
    Материалы 17-го литсеминара выложены здесь.

    20.10.2010

    16-й литсеминар состоялся 20 ноября 2010 года в Москве.
    Список участников: Сергей Сизарев, Сергей Буланов, Дэн Шорин, Анна Донна.
    Ведущие Егорова и Байтеряков рассказывали о расстановке «крючков» в остросюжетном произведении на примере своего рассказа «Паникерша» (этот рассказ разбирался и на 15-м семинаре, но в учебных целях решено повторить обсуждение).
    Материалы 16-го литсеминара выкладываются здесь.

    Архив новостей проекта «Литсеминар»
    Стр. 1 2 3 4 5

    Девочка и крот

    (Повесть, 1я часть; литсеминар №6)

    Посвящается моему единственному псу Лотосу, убитому у меня на глазах.

    «Мы в ответе за тех, кто нас приручил».
    Лис.

    Морозное утро дышит сонной тревогой. На вётлах перекаркиваются вороны. В полумраке чернеют покинутые дачные дома.

    У дороги тихо тарахтит армейский грузовик. Солдаты редкой цепью залегли вокруг неприметного одноэтажного коттеджа. Пар дыхания и торчащие над сугробами стволы выдают их присутствие. Изредка кто-нибудь кашляет или переворачивается на бок, и остальные вздрагивают, вытягивая шеи и крепче сжимая оружие.

    Напротив дома, метрах в сорока, за массивным внедорожником, устроились двое. Армейский ящик служит им штабным столом. Рация, термос, карта местности.

    — Чего ты тянешь? — спрашивает один, напряжённо всматриваясь в тёмные окна постройки. Он прячет озябшие ладони в рукава кожанки, торопливо переминаясь с ноги на ногу. — Дай команду.

    — Не надо спешки, — второй, в полковничьем полушубке, подносит бинокль к слезящимся на ветру глазам: — Волк в западне опасней тигра.

    — Забыл, что она сказала? — собеседник повышает голос. Его губы нервно подрагивают.

    — А ты чего хотел? Ребёнок. Школьница, — военный примиряюще поднимает ладонь: -Ей страшно.

    — А нам нет? — голос срывается на крик: — Думаешь, они не боятся?

    Покрасневший палец тычет в сторону белых маскхалатов.

    — Подождём ещё немного.

    Словно в подтверждение его словам распахивается дверь. Девочка-подросток робко выходит на снег. Длинная чёлка падает на глаза. Тонкая полоска рта. Короткая синяя шубка. Первый шаг. Второй.

    — Почему не стреляют? — нервный судорожно суёт руку за отворот куртки.

    Полковник хватает рацию: — Акустик!

    Поодаль на откопанном клочке грунта пристроился мужчина в наушниках. Чёрное ухо микрофона прижато к леденелой почве.

    Акустик медлит. Лязгают предохранители, чёрные дула автоматов жадно вглядываются в тонкую фигурку, неумолимо приближающуюся к джипу.

    Рация разрывается треском: — Шумы. Есть движение..

    — Уйдёт же мразь! — мужчина в кожанке поднимает пистолет, ловя в прицел бледное лицо с острым подбородком.

    Полковник замирает, уставившись в пустоту. Решение даётся ему нелегко. — Огонь... не открывать!

    — Да ты... — второй ошарашено поворачивается, выпучив глаза: — Да как же... Ах ты сука!

    Выстрел разрывает тишину. Вороний грай и шелест крыльев наполняют небо.

    Лесная опушка. Полуденное солнце пробивается сквозь листву, освещая густую дубраву. По тропинке устало бредут дети — два мальчика лет шести и девочка чуть постарше.

    — Зинка-резинка! — обладатель выгоревшего вихра ржаных волос показывает спутнице язык.

    — Дурак, — девочка хмурится, надувая щёки, но через пару секунд сама весело смеётся вместе с мальчишками.

    — Рыжий, рыжий, конопатый убил дедушку лопатой, — подначивает второй мальчик, и получает от товарища затрещину: — Щегол!

    Друзья стискивают кулаки, суровые лица полны решимости. «Кия!» — тонкие босые ноги встречаются синяками.

    — Уа-ха-ха! — схватившись за ушибленные голени, бойцы шлёпаются на тропинку.

    — Не ссорьтесь, — Зина наклоняется, рассматривая их исцарапанные колени.

    — А тебя вообще никто не звал! — Щегол чешет ссадину: — Чего увязалась?

    — Ну мальчики, — тянет она капризно: — Ну пожалуйста.

    — У нас секретное дело, — серьёзно ворчит Рыжий.

    — Какое?

    Рыжий хмурит брови и выпячивает губу, стараясь казаться таинственным: — Там клад в лесу.

    — Клад! — хором восклицают дети.

    — А ты откуда знаешь?

    — Мой батяня вчера туда ходил, — рыжий кивает в сторону чащи: — Говорит, земля во многих местах ископана. Словно искали чего.

    — А что он там делал-то?

    — Веники ломал.

    — Брешешь, — товарищ подозрительно щурится.

    — Зуб даю! — клянётся Рыжий, чиркнув пальцем по резцам.

    Троица углубляется в лес. Здесь всё иначе: птицы поют звонче, поскрипывают стволы, яркие краски луга сменяются темно-зелёными тонами. Чернеют в траве крупные ягоды «вороньего глаза», алеет спелый клещёвник. Зина рвёт на ходу мелкие цветы, собирая букетик.

    Внезапно Рыжий вскрикивает, соскочив с тропинки. Девочка тыкается лицом в вихор Щегла.

    — Фу! — мальчик пятится, показывая пальцем на нечто, скрытое в траве: — Вот уродство.

    Дети опасливо окружают диковинного зверя размером с кошку, покрытого бурой лоснящейся шерстью. Бочкообразное тело, минуя шею, продолжает остроносая голова. Короткие когтистые лапы по-черепашьи загребают землю. Животное издаёт не то писк, не то шипение, стараясь уползти с тропинки.

    — Что за дрянь? — Рыжий опасливо тыкает существо сандалией.

    — Ужасть какая... — Щегол разглядывает находку со смесью страха и любопытства: — Давайте её раздавим.

    — Зачем? — Зина вздрагивает. Ей хочется погладить этого милого зверька.

    — Дура, это же мутант, — Рыжий оглядывается: — Сейчас мы его прихлопнем какой-нибудь корягой.

    — Точно, — Щегол смело поддевает мохнатый бок ботинком, отпихивая назад на тропу. Мальчики гогочут, предвкушая забаву.

    Девочка растерянно оглядывается на одного, на второго: — Ребята, вы правда хотите его убить?

    — А как же, — Рыжий щурится: — Струхнула, да? Сейчас посмотришь, как мы в футбол сыграем. Щегол, становись на ворота!

    Сообразительный товарищ пригибается, растопырив руки, словно заправский вратарь.

    — Штрафной бьёт сам капитан команды! Зрители напряглись в ожидании, — Рыжий отходит подальше, примеряясь для разбега.

    Зина не может поверить — неужели они серьёзно? Вот так просто — взять и убить. Как они могут?!

    Импровизированный мяч затих, словно предчувствуя свою участь. Футболист начинает разбег. Вот он решающий момент матча. Что-то кидается Рыжему под ноги. С криком «Бля!» мальчик спотыкается и летит лицом в траву.

    Зина с отшибленной спиной сворачивается калачиком на тропинке, прижимая к груди вырывающийся тёплый комок. Острая мордочка тычется ей в лицо.

    — Тише, мой хороший, — цедит она сквозь зубы. От боли прыснули слёзы. Щегол тормошит её за плечо: — Зинка, ты чего? Сбрендила?

    Открыв глаза, девочка медленно поднимается. Весь измазанный землёй Рыжий насуплено трёт локти.

    — Дура, ты его ещё оближи.

    — Он мой, — девочка смотрит в чёрные глаза-бусины, окаймлённые длинными волосками: — Вы, живодёры, его не получите.

    Мальчики подходят вплотную, рассматривая взятую под защиту жертву.

    — Это крот-переросток какой-то... — Щегол шмыгает носом: — Куда он тебе?

    Зина переворачивает животное брюхом кверху: — Это не переросток...

    — Тогда что?

    — Это кротёнок.

    Растолкав друзей, девочка твёрдым шагом возвращается к опушке. Мальчики окрикивают её, но без толку.

    — Я не дам тебя в обиду, — шепчет Зина на ходу, и тяжёлая ноша успокаивается, пригревшись...

    Городской парк в осеннем убранстве — жёлтое и красное под ногами, мокрое зеркало асфальта. Покачиваются на ветру бумажные кормушки. Голые ветви тянутся в набухшее влагой небо.

    Они идут молча, шаг в шаг, и для неё это важно. Зина кутается в облако синего меха — без запаха, без подшёрстка — украдкой изучая профиль своего спутника. Стас. Стас. Она готова произносить это имя по сто раз на дню. Думать о нём постоянно, ждать встречи. Если ей и суждено было влюбиться впервые, то только в него. Футболист. Весельчак. Всегда такой уверенный и грубый... Даже с ней. Но разве стоит на это сердиться?

    — Я звонила тебе вчера.

    — Ну.. — достав пачку, Стас закуривает: — Будешь?

    — Нет, спасибо... Ты ходил куда-то? — спрашивает она как бы невзначай, для поддержания беседы.

    — Типа того. С пацанами тусовались. Надо было серьёзную тему перетереть, — его глубокий хрипловатый голос звучит так по-взрослому весомо.

    — Мог бы с собой позвать, — девушка смотрит с лёгким укором. Стас пожимает плечами — мало ли, чего он мог.

    — Кострикова тоже там была?

    Парень поворачивается, хитро прищурившись, цедит, не выпуская сигарету: — Была. И что?

    — Ты с ней спишь? — Зина сама не замечает, как повышает голос.

    Коротко гоготнув, Стас отвечает: — А даже если сплю, твоё какое дело?

    — А как же я?.. — она внезапно теряется.

    — А я и с тобой могу, — парень берёт её за плечи, но получает толчок в грудь: — Не трогай меня!

    Они сверлят друг друга глазами. Стас примирительно улыбается: — Солдат ребёнка не обидит. Иди ко мне.

    — Обещай, что никогда не будешь с ней встречаться, — Зина выставляет перед собой руки: — Иначе это последняя наша встреча.

    Мобильный разрывается гангста-рэпом. Парень щёлкает слайдером: — Привет... Нет, не занят.

    Стас насмешливо поглядывает на спутницу, отвечая в трубку: — Как раз думал, чем бы мне заняться... Ага, приду, жди... Целую. Пока.

    — Это она?

    Он молчит, убирая телефон в куртку.

    — Я с тобой, — Зина приняла решение. Пора разобраться с этой крашенной стервой.

    — Никуда ты не пойдёшь, — Стас предельно серьёзен: — Я тебе потом позвоню.

    — Ах так? — девушка топает сапожком: — Да ты мне на хрен не сдался! Понял?

    Стас резко шагает к ней и, взяв за предплечья, прижимает к себе. Их губы впечатываются друг в друга, и Зина чувствует, как пахнущий никотином язык проникает ей в рот, шарит по зубам, по нёбу. Она отвечает — страстно, отчаянно, растягивая блаженные секунды. Когда она открывает глаза, судорожно вдыхая холодный октябрьский воздух, Стас уже отстранился. Не прощаясь, он идёт в сторону шоссе. В его руке появляется мобильный.

    Чувствуя, как горит лицо, Зина смотрит ему вслед. Остывая от объятий, она думает, но пойти ли за ним. Он идёт к этой Люське, это точно. И так же он будет целовать и её. Если бы только целовать. Зина закусывает губу, зажмурившись от душевной боли.

    — К чёрту тебя! Чтоб ты сдох! — бросает она на ветер и, развернувшись, идёт домой, вколачивая каблучки в прелые кленовые листья. Внезапно асфальт поддаётся, проседая под её весом. Девушка замирает. Что-то знакомое, но забытое, как будто из детства, отзывается в сердце. Стараясь ухватить это ускользающее видение, Зина оборачивается, и замечает чёрную фигурку Стаса на той стороне парка.

    Фыркнув, она вытаскивает каблук из трещины и сворачивает на тропинку.

    Горячее дыхание июльской ночи. Девочка переворачивается на бок, сминая липнущую простыню. Спасительный сон не приходит — душно. Зина лежит с открытыми глазами, прислушиваясь к уличным звукам. Собачий лай, треск цикад. В родительской комнате на удивление тихо — ни вздохов, ни возни, без которых мама и папа не могут заснуть... Облизав пересохшие губы, Зина тихо садится на кровати. На ощупь вдоль стены выходит в сени, на прохладный дощатый пол, и жадно пьёт колодезную воду. Становится лучше, и Зина спускается во двор, под встревоженное кудахтанье куриц. В хлеву тяжело дышат овцы. Густой животный запах щекочет ноздри.

    Нырнув в узкую дверь сруба, девочка останавливается у дощатого ящика. За соседней перегородкой взбрыкивает разбуженный поросёнок, и его настойчивое похрюкивание отвлекает Зину. Она гладит просунувшийся между прутьями сопливый пятачок: — Спи, у меня ничего нет.

    Нагнувшись, девочка шарит в устланном соломой ящике, пока не нащупывает мохнатую спину любимца. Вытащив его, Зина садится в углу комнаты. Глаза зверька влажно поблескивают в лунном свете, пробивающемся сквозь вырубленное в бревне окошко. Кротёнок обнюхивает её руки.

    «Кушать хочешь? Я тебе завтра червей накопаю,» — шутливо обращается она к нему. Тот успокаивается и мерно сопит. Зина закрывает глаза, незаметно проваливаясь в дрёму.

    Тёмные коридоры сменяют друг друга. Рыхлые стены сочатся влагой, белеют переплетёнными корнями. Спёртый, землистый запах, шорох осыпающихся комьев. Она ползёт, раздвигая непослушную почву плечами. Кажется, этой кишке не будет конца. Выдохнувшись, Зина растягивается в тоннеле и прислушивается к звенящей тишине. Постепенно проступают звуки — упавшая капля, жук, копошащийся в подземном лабиринте. Кажется, можно слышать, как прорастает трава — неспешно и упорно, и это едва уловимое шуршание становится фоном. Под землёй так спокойно. Девочка ощупывает глинистые своды, мнёт пальцами липкие катышки... Ощущение тепла и уюта так не идут этому месту, но она чувствует себя тут как дома.

    Зина переворачивается на живот. Руки вытягиваются вперёд, выгибаясь ладонями наружу — не тонкие загорелые ручонки, но крепкие, покрытые бурой шерстью лапы упираются в стенки лаза. Подвижный хоботок пробует воздух. Ноги, невероятным образом поджавшиеся к бочкообразному корпусу, толкают вперёд — она скользит по подпочвенной галерее глубже под землю — в логовище...

    Пробуждение так же неспешно, как и погружение в сон. Приходя в себя, Зина удивлённо оглядывается, едва различая очертания стоящего у стены корыта, плетёных корзин и убранных на ночь кормушек. Она вспоминает подземный мир — такой осязаемый и реальный, что девочка проверяет, не сбиты ли колени, и отряхивает голову.

    Кротёнок тычется в лицо, попискивая и елозя лапами по груди. Повинуясь внезапному порыву, Зина идёт воевать с жердью, подпирающей ворота. На улице посвежело. Слышно, как шумят машины на далёкой автостраде. Сквозь лесопосадки пробиваются свет фар. Пахнет цветущим табаком и стоялой водой из кадки. Зина держится едва заметной тропинки. Позади остаются грядки, яблони и покосившийся плетень. Она идёт через картофельные ряды, задевая ботву. Остановившись на краю дороги, девочка опускается на пыльный клевер и отпускает кротёнка. Пальцы не хотят расставаться с тёплыми мохнатыми боками, но наконец она оставляет его и подаётся назад.

    — Вот, — говорит она дрогнувшим голосом: — Ты свободен.

    Зверёк роет. Он уже полностью скрылся под почвой. Проходит несколько минут. По Зининым щекам беззвучно катятся слёзы. Земля вздыбливается у её коленей — показывается хоботок и передние лапы. Кротёнок ластится к ногам, и она прижимает его к груди, расцветая в улыбке.

    До утра они не смыкают глаз. На колхозном поле, среди спелой пшеницы и васильков, носится тоненькая фигурка, прыгающая и смеющаяся от счастья...

    Белый квадрат окна. Кухня в утреннем полумраке. За окном — побитые дождём многоэтажки. Вдалеке чернеет лес. Зина тыкает ложкой приготовленную бабушкой овсянку. Клейкая масса дымится, остывая. Девушка вспоминает страх, из-за которого она несколько раз просыпалась ночью — липкое, навязчивое чувство, словно в комнате есть кто-то чужой. Это ощущение не покидает её и сейчас. Стоит расслабиться и закрыть глаза, как перед мысленным взором предстаёт полузатопленный лаз со склизкими сводами. Нечто огромное вздымается в темноте, посапывая сквозь дрёму и вздрагивая, словно ждущее своего часа чудовище.

    «Просто детские страхи,» — пытаясь отвлечься, Зина разглядывает магниты на холодильнике. «Что-то я стала сама не своя,» — девушка припоминает то странное беспокойство, мучавшее её последние несколько дней. Лёгкое дежавю, едва оформившееся предчувствие, что всё, что происходит, уже когда-то было, может, даже не с ней, а просто говорили по телевизору... Мама рассказывала, что лет семь назад Зина сильно болела. Психическое расстройство из-за смены обстановки. Пришлось обращаться к специалистам. Странно, но девушка совсем не помнит то время. Кажется, у неё была плюшевая игрушка — размером с кошку — и она ей очень дорожила... Мама не рассказывала подробностей, только упомянула однажды, что ей снились подземелья, а на ночь она заползала под диван.

    Зина улыбается своим мыслям. Так бывает, что родственники сообщают нам какие-нибудь забавные случаи из нашего детства, а мы не помним ничего подобного, и остаётся только смущённо улыбаться, принимая их слова на веру, но с чувством, что это говорят не о нас, а о ком-то другом. Ведь мы — это то, что мы о себе помним.

    Самое неприятное, что девушка не сдержала данное себе обещание. Ещё вечером, раз за разом прокручивая в голове встречу со Стасом, она поджимает губы от досады — нельзя, нельзя позволять так с собой обращаться. Кто он такой?! «Не буду ему звонить!» — стиснув кулачки, Зина ложится спать, но сон не идёт. На душе тревога. Стас хороший, уговаривает она себя. Откинув одеяло, девушка тянется за мобильным. На улице воет ветер, задувая прямо в окна. Прислушиваясь к длинным гудкам, Зина ловит себя на мысли, что не знает, что ему сказать. Трубку никто не берёт. Девушка попробует ещё несколько раз. Не слышит? Не хочет говорить или просто выключил звук, чтобы не мешали... «Как он может так со мной поступать?» Усталость берёт своё, и девушка прячется под одеяло, оставив для дыхания небольшую щёлку. Старая-старая привычка...

    Сейчас, когда она сидит на кухне, зачерпывая уже остывшую овсянку, Зина понимает, что это была слабость... Он ведь увидит, что она звонила, причём не единожды, а это значит, что ему не придётся звонить первым и извиняться. Он просто перезвонит — как ни в чём не бывало, и спросит её своим обычным «Привёт, чё звонила?» Зина вздыхает. Ну почему? Почему любовь превращается в мучение? Разве люди не могут быть просто счастливы?

    Телефонная трель звучит неожиданно громко. Опередив бабушку, девушка срывает радио-трубку с подставки. Дав себе пару секунд на то, чтобы успокоить дыхание, она ровным и холодным голосом спрашивает: — Алло?

    — Зина? — женский голос, утомлённый и встревоженный.

    — Да?

    — Зина, это Стасина мама... Стас пропал.

    Почувствовав слабость в ногах, Зина опускается на пол.

    — С чего вы взяли, тётя Валя? Может, он в гостях, — Зина придаёт голосу должное безразличие. «Остался у неё...» Внутри что-то обрывается.

    — Ты знаешь, у кого он может быть?

    — Без понятия, — вяло отвечает Зина.

    — Если что-нибудь узнаешь, дашь знать, ладно? Мы очень за него волнуемся.

    — Хорошо, тётя Валя. Обязательно сообщу.

    Попрощавшись, Зина ставит трубку на базу. Уже в ванной, включив воду, девушка даёт волю слезам.

    — Не бери со стола! — мать зыркает на Зину, потянувшуюся к противню с мясными пирожками. Свежее вынутые из печи и смазанные сливочным маслом они «отпыхают» под марлей.

    — Ну почему?! — капризничает девочка, заворожено уставившись на румяную сдобу.

    — Заворот кишок будет. Дай им отойти. И руки сходи сполосни.

    — Можно я для кротика возьму? Ну пожалуйста, — Зина тянет маму за подол. Та отмахивается: — Достала ты уже со своим кротом. Помоги вот лучше с картошкой.

    Ловко орудуя ухватом, женщина один за другим достаёт из печи чугунки. Девочке доверяют лупить печёные яйца. Из сеней появляется глава семейства и, сев на приступок, стаскивает сапоги.

    — Мог и на дворе разуться, — ворчит мать, раскладывая ложки.

    Когда дело доходит до чая, Зина, чавкая ириской, спрашивает: — Па, а что вы такие серьёзные?

    — Небось скучно тебе здесь? — подмигивает отец, раскалывая клещами молочный сахар: — И поиграть не с кем?

    — С дураками не вожусь! — задирает нос Зина.

    — Соскучилась по городу небось, доча? — мама убирает со стола. Отец закуривает, пристроившись у печной вытяжки.

    Подумав, Зина мотает головой: — Не-а, мне и тут хорошо.

    Женщина опускает руки: — Вот привязчивая! Нет, ну ты подумай, а?! Если чего вобьёт себе в голову, не отучишь.

    — Ты хоть его видела? — с сомнением спрашивает отец.

    — Кого?

    — Ну крота её ручного. Про которого она всё время говорит...

    — Да нет никакого крота! Нет. Понимаешь? Это у неё в голове только!

    — Неправда. Он есть, — насупливается Зина.

    — Почему ты его нам не показываешь? — отец подсаживается к дочери.

    — Потому, — бурчит девочка: — Все его обидеть норовят. Мальчишки чуть не убили. Я его защищаю. Он мой...

    — Мы возвращаемся в город, — говорит отец таким тоном, что становится ясно — вопрос решённый.

    — Так нечестно-нечестно-нечестно! — Зина бьёт себя по коленкам. Губы предательски дрожат, щёки надулись. Хлюпнув носом, она заявляет: — Никуда я не поеду! Останусь здесь, с кротиком.

    — Зина, ты уже взрослая. Не капризничай.

    — Не хочу! — топнув ножкой девочка кидается к двери. Слёзы застят глаза. «Какие они жестокие! Неужели они не понимают!» Ноги сами несут её во двор. К тому времени уже привыкший ко всему поросёнок вяло вздрагивает, оторвав от грязного пола голову и снова роняет её с глухим стуком, потеряв к посетителю всякий интерес. Отодвинув стоящую в углу кадку, Зина нагибается к глубокому чёрному лазу и кричит в темноту.

    Спустя несколько минут, показавшимися ей вечностью, из норы появляется голова заметно подросшего любимца. Уткнувшись лицом в густую шерсть, Зина постепенно успокаивается. Надо что-то придумать...

    Фиолетовая чаша неба с розовой каёмкой облаков, ржавая позолота парка в лучах восходящего солнца. Утренний воздух по осеннему прохладен и свеж. Чёрная сгорбленная фигура копается в урнах. Слышно, как старик топчет пустые банки и звенит бутылками. Чертыхаясь, мужчина останавливается у широкой норы, окаймлённой выброшенным грунтом.

    Жирная почва лоснится от влаги. Пожав плечами, мусорщик поворачивается к скамейкам, но внезапно вздрагивает и начинает озираться. В воскресной тишине отчётливо слышна музыка — грубое «техно», искажённое примитивными динамиками. Лицо пожилого человека отражает борьбу страха и любопытства — губы поджаты, брови наползли на глаза, рыхлый нос подрагивает в нерешительности.

    Наконец алчность побеждает дурные предчувствия. Ориентируясь на звук, старик склоняется над норой. Кряхтя, он протискивает руку всё глубже под землю, пока пальцы не нащупывают что-то твёрдое. Вытащив находку, мужчина тотчас её отбрасывает. Окровавленная кеда с торчащей берцовой костью скатывается к тропинке.

    Городская прокуратура. Просторный кабинет в полумраке. Слышно, как по подоконникам барабанит дождь. С настенного портрета серьёзно смотрит президент. Человек в кожаном кресле нетерпеливо кивает вошедшему. Тот открывает потрёпанную папку и сразу переходит к делу. — Вот.

    На стол ложится снимок — растерзанное тело на пожухлой траве. Верхняя и нижняя половины отдельно.

    — Нашли утром, в парке. Один пенсионер заметил, что дорожка перекопана. Подумал, что прокладывают трубы.

    Появляется ещё одна фотография — уходящий под землю лаз, куски дёрна вперемешку с грязью. Рядом для масштаба брошена куртка.

    — Мужчина услышал звонок мобильного и решил проверить нору.

    Завёрнутый в прозрачный пластик смартфон с глухим стуком касается столешницы.

    — Личность убитого установлена?

    — Стас Кошевой, семнадцать лет.

    — Выяснили, кто звонил?

    — Родители и школьные подруги.

    — Версии, догадки?

    Повисает короткая пауза. — Павел Сергеевич, парня разорвали пополам. Доктор говорит, что произошло это мгновенно и, судя по всему, неожиданно. Затем останки были спрятаны на глубину двух метров, в довольно узкий лаз.

    — Чертовщина какая-то. Там действительно работали строители?

    — Информация проверяется. Связались с администрацией.

    — Держите меня в курсе, Андрей Михайлович. Свободны.

    Хлопает дверь. Мужчина в кресле подносит к лицу фотографию и долго сверлит её изучающим взглядом. Настольный аппарат оживает, заливаясь соловьиной трелью. Хозяин кабинета прижимает трубку к щеке.

    — Да... Не беспокойтесь. Взял под личный контроль... Лучшему сотруднику. Андрей Воронов, старший следователь... Приложим все усилия. Так точно, товарищ генерал.

    Дым струится в холодном воздухе словно призрачный дракон. Доктор закидывает ногу на ногу, вынимает сигарету из ледяной руки покойника и затягивается.

    — По твоему это смешно? — старший следователь неодобрительно наблюдает за манипуляциями судмедэксперта. Тот расплывается в улыбке, и его небритое лицо смертельно уставшего человека светится детской непосредственностью. Озорные глаза делают его на десять лет моложе, снова превращая в того паренька, который только что закончил медицинский...

    Доктор тушит сигарету о плечо трупа.

    — А знаешь ли ты, Андрюша, один занятный анекдот про двух моих коллег, которые делали вскрытие и нашли в желудке потерпевшего не переварившуюся гречку?

    — И что?

    — А ложки-то у них и не было. Некультурно как-то без ложки кушать...

    — Не продолжай, — собеседник брезгливо кривится.

    — Зря ты так. Было бы чем потом в компании блеснуть... — патологоанатом пожимает плечами. Знал ли он тогда, выбирая этот путь, что соседство со смертью сотрёт в нём страх и почтение к смерти? Любая профессия накладывает свой отпечаток. Врачебная особенно.

    — Лучше покажи-ка мне этого красавчика, — Воронов нетерпеливо барабанит пальцами по краю металлического столика. Ему не раз приходилось бывать в прозекторской, но этот особенный холод и запах формалина... Они въедаются в кожу.

    Доктор подводит его к дальнему столу в самом углу мертвецкой и откидывает саван. Расчленённое тело юноши очистили от крови и земли. В свете флуоресцентных ламп оно кажется молочно-белым. Мужчина в белом халате натягивает латексные перчатки.

    — Что за спешка, Андрей?

    Следователь машет папкой: — На доклад вызывают.

    — Ну-ка дай сюда, — тонкие быстрые пальцы тасуют снимки.

    — Занятно, — тянет доктор. Вернув папку, он опирается руками на край стола и застывает в раздумьях.

    — Встречал что-нибудь подобное раньше? — Воронов кивает на ужасные раны на теле школьника.

    — Это не человеческих рук дело, — доктор прячет глаза. Видно, что он нервничает. — Парня перебило в районе живота. Я видел тело девушки, сбитой джипом. Верхняя её часть уехала на заднем сиденье вместе с пьяным в дупель водилой. Но тут парк и никаких следов шин. Какой силы должен был быть удар?

    — Может, его медведь порвал, — Воронов жмёт плечами. Если уж «железный Доктор» напуган, значит дело и вправду экстраординарное.

    — Медведь в центре города?

    — Сбежал из цирка... Старший следователь уточняет: — На правах бреда.

    — В точку! — почти выкрикивает судмедэксперт.

    — Вот, — он достаёт из кармана прозрачный пакетик с несколькими окровавленными чёрными волосами.

    — Медвежьи? — оживляется Андрей.

    — Точно, что не человеческие. Слишком толстые и упругие. Налипли на внутренности убитого. Часть волос нашли в норе, которую выкопал этот зверь.

    Воронов качает головой: — Медведи не роют нор. Я думаю, это какие-то строительные работы. Тело просто спрятали в первое попавшееся укрытие...

    — Готов биться на литр «Рояля», что там никто не копал, — глаза патологоанатома вспыхивают таинственно: — Тот, кто может порвать человека пополам, запросто сможет и прорыть подземный лаз.

    — Навроде крота? — Андрей ухмыляется этой нелепой идее.

    — Навроде крота... — Доктор медленно кивает.

    Следователь оставляет между ладонями расстояние в десять сантиметров: — Вот такого размера.

    — Это ты только его глаз показал...

    — Здоровенный крот, убивающий людей и затаскивающий их под землю? — следователь больше не может сдержать смех. Он сгибается пополам в приступе дикого хохота. Но когда он успокаивается, его лицо спокойно и предельно сосредоточено.

    Доктор, сложив руки крест на крест, стоит рядом.

    — Гигантский крот-убийца, — бесцветным голос произносит Воронов. Они встречаются глазами.

    — Я похож на сумасшедшего? — с надеждой спрашивает Андрей.

    — Мы пришли к одним и тем же выводам, — Доктор закусывает губу и отводит взгляд... — Не говори Сергеичу, — добавляет он наконец: — Впрочем, ты сам понимаешь.

    Андрей кивает. Он смотрит на кафельный пол прозекторской.

    — Гигантских кротов не бывает. Это бред какой-то.

    Прозектор закрывает тело простынёй. Кажется, он хочет возразить, но передумывает. Махнув рукой, доктор нервно закуривает.

    — Вот! — Олег, молодой опер, передаёт Воронову бумаги: — Распечатка его разговоров за неделю.

    Спасибо, — Следователь пробегает таблицу глазами: — А парень, похоже, был не прочь потрепаться...

    — Монстр общения.

    — Чего?

    — Тариф так называется. Вот думаю, не перейти ли на него...

    На несколько секунд Воронов застывает. Стекленеющий взгляд упирает в окно. Кажется, будто он перестал дышать. Молодой милиционер проводит у него перед лицом ладонью и щёлкает пальцами. Андрей медленно оживает и поднимает взгляд.

    — Свободен... — и тут же добавляет: — А ты случаем не пьян?

    — Блин, приколисты задолбали, — бурчит опер и выходит из кабинета.

    Оставшись один, старший следователь выводит на полях черновика одно только слово «Монстр».

    По центру белого листа следователь пишет три имени — Стас Кошевой, Людмила Кострикова и Зинаида Ефимова — обводит каждое из них и соединяет линиями. В центре образовавшегося треугольника Воронов рисует сердце, пронзённое стрелой... После чего мнёт и швыряет бумажный комок в урну — через всю комнату.

    Школьная перемена. Дети шумной гурьбой вырываются из кабинетов. Подловив момент, мужчина в чёрной кожанке берёт под локоток окружённую учениками классную.

    — Простите. Можно вас на минуточку?

    Он показывает удостоверение: — Старший следователь Воронов. Расследую убийство Стаса Кошевого.

    — Но... — учительница нервничает: — Я не веду в одиннадцатом Б.

    — Марина Николаевна, если я не ушибаюсь?

    — Да... — классная поправляет очки и робко улыбается. Следователь, а туда же — симпатичный.

    — Меня интересует ваша ученица. Зинаида Ефремова.

    — Зина? Но какое отношение...

    — Они встречались.

    Марина Николаевна замирает, опустив глаза. Лицо женщины становится серьёзным и печальным.

    — Пройдёмте в класс.

    — Что вы хотите знать?

    — Расскажите о девочке. Какой у неё характер? Как она себя ведёт?

    — Дайте подумать. Понимаете... Зина — очень несчастный ребёнок.

    — Несчастный?

    — Я пытаюсь ей помочь, но всё идёт прахом. Дети не принимают её. Она для них чужая...

    — И в чём это выражается?

    — Она ведёт себя иначе... Трудно сказать. Может, она просто не уверена в себе. Некомпанейская, не умеет вписаться в коллектив. Беда в том, что Зина остро нуждается в общении. Она очень одинока.

    — Насколько я понимаю, в этой школе она со второго класса?

    — Да. До этого она училась в сельской школе... Переход был для неё очень тяжёлым, из-за болезни ей пришлось пропустить год.

    — Какой болезни?

    — Вам лучше поговорить с нашим психологом. Он проводил реабилитацию девочки... Кажется, она перенесла серьёзную потерю. Я тогда ещё вела другой класс. Подробностей не знаю.

    — Присаживайтесь, присаживайтесь. Хотите чаю, Андрей Михайлович?

    — Я лучше кофе. А то в сон клонит.

    — Понимаю. Сейчас намешаем... — психолог достаёт из серванта чашки: — Вы интересуетесь Зиной Ефремовой, не так ли? Вот анамнез, если желаете, и выписка из больничной карты.

    Воронов отмахивается от протянутых листов: — Иосиф Моисеевич, расскажите лучше, что было с девочкой?

    Психолог усмехается в тронутую сединой бородку: — В этом, знаете ли, прелесть профессионализма. Уметь рассказывать всё простыми словами... У Зины был нервный срыв. Переезд из города в деревню. Новый класс. К тому же... Семья у них небогатая. Девочка этого очень стыдится.

    — Странно... — Андрей задумчиво оглядывает обстановку кабинета: — У меня создалось впечатление, что школа довольно... непрестижная. Простите, если обидел.

    — Всё в порядке. Действительно, школа непривлекательна для семей с достатком. У нас в основном дети... э... — Иосиф Моисеевич делает паузу, подбирая более мягкое слово: — Людей небогатых и те, чьи родители не желают привлекать внимание властей.

    — Например? — следователь подаётся вперёд. Старый кожаный диван протестующе скрипит под его тяжестью.

    — Знаете, как бывает? Родители у ребёнка числятся на бирже труда, — школьный психолог скрещивает руки на груди: — Вызвать их в школу в будни для беседы никак не получается. Они «заняты». Ребёнку строго настрого запретили рассказывать что-либо о семье, но достаток — это как большой живот. Трудно спрятать...

    — Торговля, — Воронов понимающе кивает.

    — Именно. Таким детям нечего стыдиться. На сверстников они смотрят свысока. Но есть дети, чьи семья недотягивает ни до «бедной», ни до «многодетной». Они не получают ни дотаций, ни льгот. Их легко определить по тому, как они держатся. Замкнутые, забитые. Дети стыдятся своих родителей...

    — Вы не могли бы вернуться к Зине, Иосиф Моисеевич?

    — Ах да... — воспользовавшись очками, психолог углубляется в бумаги: — Типичный случай. Полное отчуждение. Если бы у нас был класс коррекции, то она была бы уже там. Она умная девочка, но среда ей действительно враждебна.

    — В каком смысле?

    — У нас не принято обращать на такое внимание... Но она единственная русская девочка в классе, — психолог улыбается такой грустной улыбкой, что Воронов на секунду представляет его мальчиком — курчавым, смуглым подростком, над которым подшучивает вся школа.

    — Меня интересует один вполне конкретный вопрос, — Андрей выстреливает в собеседника проницательным немигающим взглядом.

    — Способна ли Зина Ефремова на убийство? — тот буквально вынимает слова из его рта — раньше, чем Андрей успевает разлепить губы.

    — Да.

    — Нет, — Иосиф Моисеевич мотает головой: — Определённо не способна.

    — Даже из ревности?

    — Особенно из ревности, — произносит психолог с особым ударением.

    — Почему вы так уверены? — Воронов озадаченно хмурится

    Улыбнувшись, психолог постукивает пальцем по бумагам: — Я беседовал с Зиной несколько раз за эти годы. Она из тех людей, которые во всех своих неприятностях винят себя.

    — Я не понимаю...

    — Установка родителей. Кстати, очень удобная, — пожилой мужчина собирается с мыслями: — Зина не убивала Стаса Кошевого. Ей в голову не могло прийти, что он перед ней виноват. В лучшем случае он виделся ей жертвой обстоятельств. Как и она сама.

    Воронов недоверчиво поднимает бровь.

    — Пассивная позиция, — психолог тяжело вздыхает: — Андрей Михайлович, Зина всего лишь девочка. Она много плачет от жалости к себе. Мир кажется ей очень враждебным, а окружающие — неспособными её понять. И главное — она ничего не хочет менять. Роль жертвы — это та роль, которую она выбрала для себя сама.

    — Ну допустим. Вы знаете её лучше моего. Как, по-вашему, она абсолютно безобидна?

    — Именно так, — Иосиф Моисеевич с готовностью кивает.

    — Спасибо за помощь.

    — Ну что вы. Рад был пообщаться. Я провожу.

    — Не стоит.

    — Знаете что? — Иосиф Моисеевич вдруг замер у открытой двери: — Я тут вспомнил. Знаете ли, чуть не вылетело из головы за столько лет. Вряд ли вам это будет интересно...

    — Нет уж, продолжайте, — Воронов нетерпеливо поворачивается. Глаза его недобро вспыхивают.

    — Не думаю, что это поможет вам в расследовании... — психолог пожимает плечами. Зинино «дело» всё ещё у него в руках. Андрею на секунду кажется, что в этой папке находится разгадка. Недостающее звено в его умозаключениях.

    — Давайте вы мне скажете, что хотели сказать, — в голосе следователя звучит ледяная твёрдость: — А я уже решу, поможет мне это или нет.

    Вздохнув, пожило мужчина надевает очки: — Вот тут... Моя собственная запись. У девочки была устойчивая фантазия на тему домашнего питомца, которого она оставила в деревне. Зина очень тосковала по нему, не могла спать, отказывалась принимать пищу. Перестала общаться с родителями.

    — Ну и что в этом особенного? — Андрей смотрит на часы.

    — Это нормально, — Иосиф Моисеевич кивает: — Дети, предоставленные сами себе, порой от одиночества выдумывают себе друзей, таинственных существ, находящихся с ними в контакте. Но сам ребёнок обычно способен отделить выдумку от реальности и поддаётся убеждению, что его вымышленные друзья не более чем плод его воображения... У Зины ситуация оказалась гораздо сложнее. Она настолько уверовала в то, что у неё был домашний любимец там, на старом месте жительства, что переубедить её стоило огромных сил. Почти год, несколько месяцев из которого она провела в больничной палате, под присмотром врачей...

    — Жалко, конечно... — Воронов притворно вздохнул: — Что это был за питомец? Какой-нибудь... крольчонок или бельчонок?

    — Крот...

    — ...

    — Что с вами, Андрей Михайлович? — психолог с тревогой смотрит на застывшего с открытым ртом милиционера. — Вам плохо? Вы побледнели. Я признаться, не ожидал...

    — Нет, — хрипит Воронов внезапно осипшим голосом: — Всё хорошо. Почему крот?

    — Что?

    — Почему именно крот?

    Иосиф Моисеевич разводит руками: — Не имею понятия... Я сам тогда удивился. Тем более, что в глазах девочки этот зверёк обладал двойным значением.

    — В смысле? — оправившись от удивления (из головы никак не идёт разговор с доктором), Воронов настораживается словно ищейка, взявшая след.

    — Девочки уже в раннем возрасте обладают материнским инстинктом. Если мальчик видит в щенке пса, своего друга и слугу, а себя видит охотником и первопроходцем, то девочка видит в щенке своего ребёнка, а себе отводит роль заботливой мамы...

    — Э...

    — Девочки считают своим долгом защищать питомцев. Понимаете?

    — Да.

    — Зина наделяла этого крота не только функциями ребёнка, но и функциями своего защитника.

    — Крота? — Воронов усмехается. — От кого же он мог её защитить?

    — Вот такого крота, — Иосиф Михайлович разводит руки в стороны: — представляла она себе.

    — Рехнуться можно... — Воронов чувствует, как слабеют ноги. Ему кажется, что он сходит с ума. Дыры в земле. Разорванный мальчик. Здоровенный крот, выдуманный второклассницей. Последнее что он помнит, это лицо пожилого еврея, тревожно вглядывающегося ему в глаза: — Не бережёте вы себя. Сколько дней не спали? Небось, и покушать забываете?...

    Темнота, как одеяло накрывает усталого следователя с головой.

    Закатное небо, очерченное чёрными зубьями лесополосы. Кровавый отблеск на травах, первые укусы ночного холода. Августовский вечер пахнет уходящим летом, и в этом всём — щемящая необратимость времени. Зина стоит на тропинке, разделяющей желтеющий клевер и сухую, скрученную от солнца ботву. Северный ветер носит комариное племя, но девочке сейчас не до них. Слёзы бегут по щекам, впитываясь в вязаный ворот кофты. В горле застрял липкий ком, и не получается сказать ничего, кроме какого-то немого «кхы», не подавившись слезами.

    Умные глаза крота, подросшего за это лето до размера крупной собаки, смотрят на неё из ботвы. Остроносая голова покоится на мощных лапах. Он понимает, всё, что она ему говорит — Зина в этом уверена. И — она боится себе в этом признаться — он знает всё, о чём она думает. Так же как она знает его сны, так же как она видит его подземные прогулки, стоит лишь закрыть глаза.

    «Кто ты?» — она вглядывается в своего любимца. Что за странный зверь вошёл в её жизнь, непохожий ни на что из того, что она знает? Невозможный и такой реальный, стоит только коснуться этой густой смоляной шерсти, под которыми перекатываются тугие мышцы, провести пальцами по жёлтым роговым пластинкам когтей... Зина не раз спрашивала себя, а не сходит ли она с ума? Не видится, не мерещится ли ей всё это? Ни отец, ни мать не верят, что Кротя есть... И она не может его им показать — что-то в них обоих, и в девочке и в её питомце — противится любой демонстрации их единства. Крот, по своей врождённой застенчивости почти ничем не проявляет своего присутствия для посторонних глаз. Глубокие ходы, аккуратные кротовины, которые ей приходится засыпать, сталкивая землю в нору...

    Зина понимает, что она пропала. Намертво вросла в это ласковое чудовище — мыслями, чувствами, даже ритмом сна и бодрствования. Теперь она просыпается среди ночи, разбуженная его беззвучным зовом, чтобы идти на прогулку, чтобы бежать по дальним лугам, чувствуя, видя внутренним взором, как он поспевает за ней под землёй — быстрый, словно торпеда. И вот он уже серебрится в лунном свете, выпрыгивая из-под земли, являясь в своей грозной красоте, чтобы снова упасть в землю, не снижая скорости — врыться в неё с той же лёгкостью, с какой игривый дельфин погружается в толщу воды...

    Но всему хорошему приходит конец. День отъезда — уже завтра. Вещи собраны, упакованы в кузов ЗИЛа. Момент расставания — сейчас, и липкий ужас оттого, что ничего поделать нельзя, душит её за горло. Слов не нужно — им больше не нужно слов, и всё же она протягивает руку и касается холодного кротовьего носа.

    — Меня увозят... Они не позволят взять тебя с собой... — выдавливает она сквозь клокочущее горло, и падает навстречу земле. Колени впечатываются в рыхлую почву. Руки обвивают толстую мохнатую шею, его голова прижимается к её плечу. Крот часто моргает и шумно дышит, чувствуя, как из его хозяйки толчками выходит рыдание, со слезами и носовой слизью.

    Девочка говорит ещё что-то — тихим шёпотом — на ухо своему питомцу, единственному другу и защитнику. Может, она обещает вернуться, не забывать, убежать из дома... Это слишком личное, почти нечеловеческое, сильнее любви и дружбы, и поэтому пусть останется тайной...

    — Вот, попробуй.

    — Спирт с вареньем?

    — Обижаешь. На мороженой клюкве.

    — Здесь морозил? — Воронов морщится от одной мысли, что крупные кровавые ягоды охлаждались вместе с мертвецами.

    — Угу. Ну как, вкусно? — прозектор с надеждой смотрит на опрокинувшего стопку следователя.

    — Хоо! — только и выдыхает тот, стремительно краснея и покрываясь испариной.

    — Игорь, — хрипит Андрей, и доктор протягивает ему помидор.

    — Впечатляет... — наконец выговаривает Воронов.

    — Значит, крот? — переспрашивает патологоанатом.

    — Здоровенный крот, — Воронов кивает, протыкая вилкой слизкую шляпку гриба: — Маслята, надеюсь, покупные?

    — Родственники одного трупа принесли... — уточняет Игорь. — Уже говорил с девочкой?

    — С девочкой и с мамой поговорю завтра, — старший следователь наливает красную густую жидкость в рюмку.

    — Психоз у девочки был семь лет назад... — врач задумчиво чешет подбородок: — Я позвонил своему предшественнику. Он ничего о подобных убийствах не слышал.

    — Может, это какой-нибудь мутант?

    — Мутанты обычно не превосходят своих родителей по массе в тысячу раз, — в голосе Доктора появляются лекторские нотки: — Природа вообще не тяготеет к гигантизму. Любое животное имеет ровно тот размер, который является компромиссом между силой и прожорливостью.

    — В смысле?

    — Заяц массой в центнер смог бы отбиться и от лисы, но популяция таких зайцев объела бы всё вокруг и вымерла с голоду. Поэтому зайцы ровно того размера, какого они есть. Любой другой размер неэффективен.

    — Но я же говорю о мутанте, — напоминает Воронов: — Мутанты не обязаны подчиняться законам природы. У них нету этой... как ты говоришь?

    — Популяции.

    — Вот

    — Я повторяю, Андрей... Мутанты редко бывают крупнее исходный вида. Природа не стремится к гротеску. Это удел человеческого воображения...

    — Э...

    — Люди просто одержимы размерами. Посмотри всякие ужастики — гигантские змеи, огромные пауки. Может, эта девочка выдумала здоровенного крота, потому что нуждалась в защите?

    — Ну... Вроде того. Только труп у нас настоящий. И норы в земле тоже.

    — Неувязка.

    — Ты говоришь, только люди могли придумать гигантского крота?

    — Да.

    — А создать его они могли? — вопрос вырывается сам собой. Воронов замирает, поражённый смутной догадкой.

    Игорь отвечает долгим, почти бесконечным молчанием. Секунды вытягивается словно жвачка, пока он не произносит тихо, едва ли не шёпотом.

    — Генная инженерия... Но зачем?

    — Зачем? — Воронов резко отодвигает тарелку: — Ты же видел, что стало с пареньком. Впечатляет?

    — Оружие? — Взгляд доктора проясняется.

    Андрей кивает.

    — Этого не может быть.

    — Почему?

    Сам того не замечая, доктор начинает тараторить: — Андрей, поверь мне. В наше время нет технологии создания животных с заданными свойствами. Максимум дело ограничивается пересадкой нескольких генов.

    — Это ты из открытых источников узнал? А военная наука?

    Доктор трёт глаза и морщит лоб: — Чёрт его знает. Уверен, если военные преуспели в этом направлении, разработки держатся в глубочайшем секрете...

    — Я так и скажу Сергеичу. Мальчика съело секретное оружие кровавой гэбни.

    — Как ты сказал? — очки Игоря тревожно вспыхивают в свете люминесцентных ламп.

    — Ну... — Андрей чешет затылок: — Наверняка, это старая советская разработка. Они тогда столько всего навыдумывали...

    — Ты знаешь, — прозектор зажмуривается: — Я верю в вещи странные, паранормальные, которые могут показаться чепухой любому здравомыслящему человеку... Твоя идея про военных вполне подходит для материалиста... Хотя это тот же идеализм, в чём-то по-детски наивный...

    Игорь смущённо улыбается: — В советское время людям внушалась идея о безграничной власти науки и государства. Самые смелые проекты казались осуществимыми, стоит только за это взяться советским учёным... Это всё та же иррациональная вера во всемогущество Бога, только спроецированная на людей...

    — Я что-то не очень тебя понимаю...

    — Хорошо... — Доктор не спеша разлил настойку по рюмкам: — Вот взять к примеру летающие тарелки. Их наблюдали во все времена и во всех частях земного шара. Но объясняли по разному. Древние индийцы верили, что это колесницы богов. Средневековые мыслители видели в них божьи знамения. Во вторую мировую мы считали их секретным оружием Третьего Рейха, а немцы в свою очередь думали, что это разработка Советского Союза. Теперь популярно мнение, что в летающих тарелках к нам наведываются инопланетяне... Я понятно объясняю?

    — А причём здесь это?

    — Твоя версия про советских учёных не более чем дань моде. Я, к примеру, считаю, что будь это так, то не было бы никакой Зины. И уж тем более смерти Стаса Кошевого. Ну какого ляда они делают рядом с секретным оружием? Для меня вот, к примеру, совершенно естественным считать этого крота зверем Апокалипсиса. В этом мире много того, что мы объяснить не можем. Магия вуду, телекинез, целительство, снежные люди. Всё это не поддаётся рациональному осмыслению...

    — Стоп! Стоп! Стоп! — словно очнувшись от монотонной речи доктора, Воронов протестующе машет руками: — Никакой чертовщины. Если я буду верить в эту... мать её...

    — ... эзотерику?

    — Во! Если я буду верить в мракобесие, то все «глухари» можно смело записывать на счёт демонов и тайных сил. Мне нужно найти того... или то, что убило этого парня, и я это сделаю.

    — Иначе с тебя спустят шкуру? — прозектор снимает очки, чтобы протереть их о край халата.

    — Нет. Иначе я буду не я...

    — Как знаешь... — Игорь пожимает плечами. — В любом случае будь осторожен. Лишь бы эти поиски не завели тебя туда, откуда нет возврата. Я не хотел бы увидеть тебя на этом столе...

    — Тьфу, типун тебе на язык! — Воронов поднимает рюмку: — Ну, за успех предприятия?

    — За успех... И чтоб все остались живы, — они чокаются, роняя красные капли на полированную сталь стола.

    Стр. 1 2 3 4 5