Новости разных литсеминаров

01.06.2011

Пресс-релиз третьего романного семинара под руководством Г.Л. Олди и А. Валентинова «Партенит-2011»

Литературный семинар под руководством известных писателей-фантастов Генри Лайона Олди и Андрея Валентинова состоялся в пгт. Партенит (АРК Крым) с 12 по 19 мая 2011 г. под эгидой общественной организации «Созвездие Аю-Даг».

04.09.2010

Общественная организация «Созвездие Аю-Даг»

ОБЪЯВЛЯЕТ

что с 12 по 19 мая 2011 г. в пгт. Партенит (АР Крым) состоится третий литературный (романный) семинар под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА «Партенит-2011». Полная информация по адресу: Сайт Крымского Фестиваля Фантастики «Созвездие Аю-Даг»

31.07.2010

На сайте litseminar.ru сформирована основа базы литературных семинаров. Вскоре здесь можно будет получить подробную информацию о постоянно действующих семинарах, а также узнать о семинарах прошлых лет.

Архив новостей литсеминаров
Рейтинг@Mail.ru

Новости литсеминара Егоровой и Байтерякова

Ближайший литсеминар

Пока дата следующего заседания неизвестна

Участники и произведения

    Программа обсуждения

    1. Идея (как основная мысль рассказа), тема, жанровый и культурный контекст
    2. Персонажи, их взаимодействие в сюжете
    3. Конфликт, сюжет, фабула
    4. Детали, фантастический элемент, стилистика, ляпы и прочие подробности

    За новостями следите в сообществе litseminar. С материалами можно ознакомиться на странице заседания.


    Предыдущий литсеминар

    Состоялся 18 марта 2012 года в Москве.

    Участники и произведения

    Отчеты и другие материалы выложены на странице заседания.

    Информация по проекту

    14.08.2011

    13 августа прошло 19 заседание нашего литсеминара. На улице стояла жара, но еще более жаркими были обсуждения. Новые участники оказались серьезными и интересными писателями, а ветераны, как обычно, докапывались до системных особенностей творчества и делали далеко идущие выводы.
    С материалами семинара можно ознакомиться на сайте.
    Следующий литсеминар планируется провести на Звездном мосту. Запись мы будем вести в жж litseminar, так что следите за новостями.

    25.05.2011

    Состоялся 17 мая 2011 года в Партените, в рамках романного семинара Г.Л. Олди и А. Валентинова. Это был самый крупный семинар — обсуждалось 14 рассказов, заседание проходило весь день.
    Кроме семинара мы сделали доклад о девяти психотипах сценаристики — «исправленный и дополненный».
    Еще один итог семинара: по рекомендации руководителей семинара Наталья Егорова стала кандидатом в члены Союза Писателей.

    05.03.2011

    18-й литсеминар планируется провести в мае 2011 года в Партените, в рамках романного семинара под руководством писателей-фантастов Г. Л. ОЛДИ и А. ВАЛЕНТИНОВА .
    Ведется набор участников.

    26.02.2011

    17-й литсеминар состоялся 26 февраля 2011 года в Москве.
    Участвовали: Сергей Сизарев, Ольга Дорофеева, Наталья Витько, Светлана Таскаева.
    Ведущие семинар Егорова и Байтеряков прочитали лекцию о 9 типах героев в сценаристике и проиллюстрировали ее разбором рассказов участников, а также рассказали как они использовали типизацию при разработке своего рассказа: «Вкалывают роботы, счастлив человек».
    Материалы 17-го литсеминара выложены здесь.

    20.10.2010

    16-й литсеминар состоялся 20 ноября 2010 года в Москве.
    Список участников: Сергей Сизарев, Сергей Буланов, Дэн Шорин, Анна Донна.
    Ведущие Егорова и Байтеряков рассказывали о расстановке «крючков» в остросюжетном произведении на примере своего рассказа «Паникерша» (этот рассказ разбирался и на 15-м семинаре, но в учебных целях решено повторить обсуждение).
    Материалы 16-го литсеминара выкладываются здесь.

    Архив новостей проекта «Литсеминар»
    Стр. 1 2 3 4 5

    Девочка и крот

    (Рассказ; литсеминар №8)

    Цок! Цок! Цок! Волнующий мужское сердце звук. И сейчас она готова отдать что угодно, лишь бы у неё на ногах оказались кроссовки — удобные для бега, с мягкой, почти бесшумной походкой, и какой-нибудь бесформенный пуховик вместо этой вызывающей голубой шубки, делающей её похожей на глупую овцу.

    Напряжённая, словно струна, Зина шагает по самому краю тропинки. Ссутулившаяся, с лицом, спрятанным в поднятый в воротник. Страшно. Они ничего не может с собой поделать. Стиснув посиневшие зубы, она смотрит только под ноги. Не привлекать внимание. «Меня нет.» Такое поведение чаще всего срабатывает. Главное не волноваться. Собаки чувствуют запах страха. Люди не собаки — иногда им достаточно одного взгляда, чтобы понять, что ты их боишься.

    Зина видит краем глаза движение. Скрипит под тяжёлыми шагами снег. Мужчины возвращаются на тропинку, разговоры между ними стихают, оставляя место для коротких приглушённых реплик. Повисает тишина, нарушаемая только ударами Зининого сердца и её разгорячённым дыханием.

    Видя перед собой ноги и низ живота одного из троих, девушка отклоняется влево, чтобы обойти по краю тропы. Мужчина так же смещается, закрывая ей проход. Зина мечется вправо, но не отстаёт и незнакомец. Его живот и бутылка пива снова у неё перед носом. Двое других одобрительно хмыкают.

    Зина обречённо поднимает взгляд, встретившись с бесстыжими голубыми глазами на тощем небритом лице. Губы молодого мужчины кривятся в подобии улыбки: — Ну привет!

    — Пропустите, пожалуйста! — тихо и неуверенно просит Зина. Голос заметно подрагивает.

    — Не-а... — мужчина смотрит ей за спину, обращается к друзьям за поддержкой: — Знакомиться будем. Ты с какого района?

    Словно затравленный зверёк чувствует шкуркой нависшую над ним опасность, девушка со всей ответственностью понимает — её обступили со всех сторон, путь назад отрезан.

    — Мне домой надо. Меня родители ждут, — говорит она скороговоркой.

    — Ты чё? — раздаётся за её спиной глухой пропитый голос: — Уши не чистишь?

    Заговоривший первым делает тому знак ладонью, как бы говоря — «погоди пока», и обращается к Зине: — Ты не просекла. Тут три чётких пацана с тобой знакомиться хотят. Ты чего такая дерзкая, а?

    — Извините, — Зина дёргается вправо, но крепкие руки удерживают её в кольце.

    — Разговор не закончен, коза, — тот же грубый голос за спиной.

    — Уберите руки, а то я закричу, — Зина не в силах скрыть панического страха. Нижняя губа против воли подрагивает. Глаза предательски влажнеют.

    Мужчина улыбается, обнажая жёлтые неровные зубы. Совершенно некстати Зина думает о том, как же нелепо он одет для зимы. Красная кепка на бритой голове, кожанка, едва достающая до пояса. Спортивные штаны и белые кроссовки. Пальцы играют чётками из разноцветного стекла.

    — Ша, — зловеще ухмыляясь, парень отшвыривает недопитое пиво. — Что, не нравлюсь? А? Чего нос воротишь?

    Схватив Зину за подбородок, парень поворачивает её лицом к себе. Эти прикосновения парализуют, лишают воли. Зине хочется просто упасть, ничего не чувствовать, забыться, лишь бы прямо сейчас прекратить это измывательство. Несильно она отпихивает его руку.

    — Не трогайте меня! Отпустите! — голос срывается на мольбу: — Ну что я вам сделала?

    — Засцала? — грубый шёпот в ухо. — Нефиг было кобениться.

    — Я закричу! — фальцетом пищит третий, явно передразнивая.

    Первый, явно лидер, останавливает своих товарищей жестом.

    — Ну что? — обращается он к девушке: — Будешь паинькой? Будешь нас слушать, и мы тебе ничего плохого не сделаем. Усекла?

    — Тебе понравится, — ржёт за спиной второй.

    Зина смотрит ему в лицо, в синие прищуренные глаза, на волчью ухмылку садиста. «Господи, позволь мне пережить всё это!» — горячо просит она, чувствуя как ужас и отчаянье сковываю её тело, лишают её последнего шанса на спасение. Будь она смелей, наглей, опытней, то смогла бы выбраться, растолкать этих бугаёв... показать зубы. Они бы отпустили её. Но с обречённой уверенностью Зина понимает, что сама выбрала себе роль жертвы. И всем своим видом демонстрирует, что покорна и слаба.

    — Алё! — торопит с ответом грубый голос.

    «Я не хочу всю жизнь так!» — лихорадочно думает Зина: — Я не хочу боятся. Страх хуже всего." Где-то внутри растёт возмущение, даже гнев. Против себя, против судьбы, против этих подонков, которые пользуются её слабостью и страхом. Зина чувствует себя маленькой фигуркой на снежном поле. Словно видя себя откуда-то снизу, она чувствует, как невидимый стержень пронизывает её насквозь, образуя нечто вроде оси координат, и откуда-то из глубины её собственного сознания приходит понимание и решимость. «Я центр. Я мера. Я воля.»

    Её глаза сужаются, наполняясь этим новым смыслом: — Пошёл на хер, мудак!

    Слова ещё гаснут в морозном воздухе, как тяжёлая рука со всего размаха врезается ей в ухо, отправляя в полёт. Словно никого и нет за спиной, Зина заваливается назад, переставляя ноги, но не в силах восстановить равновесия. Наконец она шлёпается попой о холодный асфальт. Затылок больно ударяется о тропинку. Трое мужчин стоят над ней — их жестокие лица искажены яростью.

    — Ты сдохнешь, сука! — первый шагает к ней.

    «Сейчас меня будут убивать,» — с завораживающим фатализмом думает Зина, лёжа на ледяной земле и смотря в лицо своей смерти...

    — Зачистили кого? — задаёт уточняющий вопрос Воронов.

    Колян морщится, как от головной боли. Мучительные раздумья делают его похожим на человека, сидящего на толчке.

    — Погоди ты, — отмахивается Николай Григорьевич: — Дай обмозговать.

    Старший следователь пожимает плечами. Взяв вилку, он без видимого аппетита принимается за плов. Колян молчит минут пять, закрыв глаза и покачиваясь. Губы его шевелятся, беззвучно проговаривая слова. Наконец школьный товарищ открывает глаза и оценивающе косится на Андрея.

    — Ну что? — с набитым ртом интересуется Воронов. — Будем работать вместе?

    — Ты о чём?

    — О том, — отвечает Воронов: — Мне нужно это дело закрыть. Как я понял, твоей конторе важно, чтобы всё осталось в секрете. Соответственно, с кротом придётся что-то решать.

    — Я пока не вижу в этом партнёрстве выгоды. Ты, Андрюша, простой следак, хотя и старший, — голос Коляна жёсткий и холодный.

    — Зато я веду дело, — Воронов ухмыляется: — У меня есть законный повод опрашивать всех и вся, не вызывая лишних подозрений. Уже собран приличный материал. Вскрылись интересные подробности... Если вы захотите выяснить всё сами, то напугаете людей, пойдут слухи.

    — Ты плохо знаешь наши методы... — глубокомысленно замечает собеседник.

    — Я хорошо знаю людей, — отрезает старший следователь: — И их реакцию на эти ваши методы... Может подняться буча. И придёте вы всё равно ко мне... Больше не к кому, Колян. Я обладаю информацией. Я имею выход на всех участников событий. Ты же знаешь то, чего мне так не хватает — правду о кротах. И полномочий у тебя больше.

    Колян вздыхает, складывая пальцы домиком: — Андрей... Меня и за жопу держат крепче. Ты вот если сильно накосячишь, что с тобой сделают?

    — Выгонят. В худшем случае посадят.

    — А меня в лучшем случае посадят. Чувствуешь разницу? — Колян грустно усмехается. Он тянется к шашлыку, но на пол пути передумывает и опускает руки.

    — Слушай... — говорит он серьёзно: — Ты мой друг, но в таких делах не бывает двух командиров. Будешь работать подо мной. Устраивает?

    Воронов поднимает руки. — Ты главный.

    — Ты хорошо подумал?

    — Обо чём? — Воронов хитро щурится.

    — Андрей, — Колян хмурится: — Будь уже серьёзным. У тебя Виталику семь? Семь. В школу пошёл мальчонка. Жена у тебя... Сказал бы красавица — душой бы покривил. В общем есть кого сиротами оставлять. А тут ставка — жизнь. Или ты будешь делать, как я говорю, или мы оба сгинем. Авторитет мой должен быть для тебя непререкаем. Другого я не потерплю... — Колян кивает на плечо товарища: — И пистолетом ты мне грозил в последний раз. Доходчиво объясняю?

    — Я тебя понял, — Воронов кивает: — А теперь ты меня слушай. Мне не по душе быть пешкой. Именно это ты мне и предлагаешь, дружище. Пешками пусть другие на тебя работают — за деньги, естественно. А я предлагаю партнёрство.

    Колян фыркает.

    — Я согласен, чтобы ты был старшим партнёром, Николай Григорьевич. Только и мне во всём этом нужна своя выгода. Я хочу получать ответы на свои вопросы. Правдивые. Я хочу, чтобы меня ставили в известность, если ты что-нибудь по этому делу захочешь провернуть. Партнёрство. Пусть неравное, но партнёрство. Про угрозу для жизни понял.

    — Хмм... — тянет однокашник: — Да, интересный расклад. И всё-таки на тебя надеюсь, Андрей. Верю в тебя, не один год знакомы. Хочешь партнёрства, будет тебе. Но... знай. Если ситуация потребует от меня жёстких мер... Я их приму. Несмотря на нашу дружбу.

    — Я тоже приму, — качает головой Воронов: — Можешь не сомневаться...

    Колян внезапно веселеет: — Чего-то мы серьёзные такие. Прям как неродные сидим.

    Толстяк дружески хлопает Воронова по плечу. — Разве два кореша не смогут такое дело разрулить? Да легко.

    — Не всё так страшно? — Воронов подымает бровь.

    — Да расслабься, Дрюха, — Колян махает рукой: — Ерунда всё это. Ну да. Государственная тайна. Смертельная опасность. Но ведь если ко всему этому серьёзно относиться, это же свихнуться можно. Когда среди всего этого живёшь, начинаешь воспринимать риск, как часть профессии...

    — Что наша жизнь? Игра! — декламирует Николай Григорьевич, пародируя оперного певца.

    — Чего же ты меня тогда стращал?

    — А для дела! — парирует Колян: — Чтобы ты осознал всю серьёзность вопроса. Ты её осознал, я вижу. Теперь можешь расслабиться. Незачем этот груз постоянно в голове держать. Курить хочешь?

    — Здесь нельзя, — хмуро отвечает Воронов.

    — Если очень хочется, то можно, — Колян нажимает на кнопку вызова официанта. Тот появляется спустя минуту. Николай Григорьевич протягивает ему пятисотку: — Мы тут покурим?

    — Пепельницу, спички? — не теряется ловкий малый.

    — Само собой, — кивает Колян. Достав сигареты, он протягивает его Андрею. Тот крутит в пальцах золотой портсигар «Трэжерэ Голд».

    — Что-то новенькое, — взяв одну, старший следователь возвращает сигареты.

    — Слежу за модой, — Колян прикуривает от горящей спички, услужливо предложенной официантом.

    Андрей закуривает сам, делает несколько затяжек. Колян с интересом наблюдает: — Ну как?

    Кашлянув, старший следователь выдаёт: — Нормально. Только я всё равно к нашему дерьму привычнее.

    — Аааа, — машет на него рукой Николай Григорьевич: — Деревня!

    Некоторое время они сидят молча. Обеденный час закончился, в кафе становится тихо. Звуки улицы, приглушённые толстым стеклом, проникают в зал — гудки, шум моторов, обрывки разговоров... Андрей нарушает молчание: — У меня вопросы.

    Колян снова закуривает. Он выглядит расслабленным и усталым.

    — Валяй, — отвечает школьный товарищ и добавляет с сарказмом: — Партнёр.

    — Что такое кроты?

    Колян хмыкает: — А что такое люди?

    — В смысле?

    — В том смысле, что ставь вопрос конкретнее.

    — Хорошо, — Воронов задумывается: — Откуда взялись кроты?

    — Сталисы, — поправляет Колян: — Они так называются.

    Видя удивлённый взгляд собеседника Колян добавляет: — Сокращение от Сталин-Лысенко.

    — Он же шарлатан? — удивлённо переспрашивает старший следователь.

    — Сталин? — Николай Григорьевич весело щурится.

    — Академик.

    — Шарлатан, — соглашается толстяк: — Считается, что кротов разработали советские учёные, по заказу ЦК КПСС. Только это всё брехня.

    — То есть как?

    — А вот так, — Колян подаётся вперёд: — Лысенко полностью уничтожил генетику. В конце шестидесятых она потихоньку стала возрождаться. В результате отставание от той же Америки колоссальное. Только там не создали ничего подобного сталисам. До сих пор.

    — И твоя версия?

    — Я не гадалка, — Колян бросает долгий взгляд на улицу: — В кротов напиханы технологии, которых ни у кого нет. Даже в зачатках. Сталисы прекрасно размножаются и выживают в дикой природе.

    — Впечатляет... — Воронов кивает: — Может, ты расскажешь о них в общем? Ну чтобы у меня сложилась картина?

    — Ладно, — соглашается Колян: — Попробую... В общем, это боевые кроты. Секретное оружие, как ты мог уже догадаться. Якобы, были выведены с помощью генной инженерии из обычных кротов. Замечательно подходят для заказных убийств и захвата охраняемых объектов. Применений много. Всё зависит от фантазии и опыта поводыря.

    — Поводыря?

    — К каждому кротёнку приставляется специально обученный человек, — объясняет Колян: — Поводырь, он же ведущий. Крот — ведомый, на профессиональном жаргоне «слепой». За время взросления между кротом и человеком устанавливает непрерывная телепатическая связь. Она позволяет человеку отдавать кроту команды, а «слепому» — видеть происходящее глазами хозяина.

    — В смысле видеть? — Воронов кажется взволнованным.

    — В прямом. Кроту трудно судить, где на поверхности стоит его жертва. Если та, конечно, не бежит, громко топая ногами. Если же цель просто стоит, например часовой, то поводырь должен указать её взглядом. Крот с огромной точностью, ты не поверишь, чувствует, где стоит его хозяин, куда он смотрит и что он видит. Поводырь для крота — ориентир и прицел в одном лице.

    — А что потом?

    — Потом, — Колян мрачнеет и отводит глаза: — Крот делает свою часть работы.

    — Ты сдохнешь, сука! — эхом звучит в её сознании. Время словно замерло, оттягивая неизбежное. Лёжа на промёрзлой тропинке, Зина приподнимает голову, чтобы видеть своих мучителей. Три чёрные фигуры на фоне белого неба. Говорят, в такие мгновения жизнь проносится перед глазами. Только Зина не может отвлечься от происходящего. Она здесь и сейчас — и некуда бежать из своего тела, некогда забыться в воспоминаниях. Впереди боль и смерть — это она знает точно. И ей придётся вынести это всё — без остатка.

    Первый мужчина, шагнув к ней, заносит ногу для удара, направленного ей в лицо. Грязная рифлёная подошва кроссовка появляется в поле зрения. Зина хочет отвернуть голову в сторону, зажмуриться, но шейные и лицевые мускулы словно парализовало. Не в силах отвести взгляда, она замечает краем глаза стремительное движение. Уже потом она вспомнит, что движению предшествовал громкий треск — словно кто-то сломал вафлю прямо у неё под ухом. Но сейчас Зина может только смотреть, как размытое тёмное пятно врезается в первого из обидчиков с влажным чавкающих звуком и увлекает его за собой так же стремительно, как если бы человека сбило поездом. Розовое облако, состоящее из мелких капель, повисает в воздухе. Что-то тёплое и мокрое забрызгало Зинино лицо.

    Провожая движение взглядом, девушка с ужасом понимает, что мужчина буквально разорван на куски — и они, как в замедленной съёмке, неспешно шлёпаются в красный снег, а то, что стало причиной этой мгновенной и ужасной смерти, врезается в наст на полной скорости — словно дельфин в морскую волну — и земля расступается, пропуская чёрное, лоснящееся от крови чудовище, с треском проседая под его напором.

    Девушка чувствует, как холодные пальцы ужаса впиваются ей в череп. Это он, монстр, убивший её любимого и пришедший теперь за ней. Сердце сжимается в тугой комок. Зина чувствует себя маленькой и совершенно беспомощной перед лицом неотвратимой смерти. Словно бабочка, наколотая на иглу — она видит себя со стороны, лежащей на белоснежном поле, окровавленную и бледную, словно мел. И под этим полем, словно голодная акула, кружит сама погибель...

    Зина скашивает глаза на двух оставшихся мужчин. Те застыли, пытаясь осмыслить этот иррациональный кошмар, свидетелями которого они стали. Вдруг один из них невнятно вскрикивает, тыча пальцем в сторону от тропинки. Проследив за его рукой, девушка видит, как стремительно вздымается снежный наст, ломаясь и крошась. Нечто, двигаясь у самой поверхности, поднимает землю горкой. Шатко пятясь, мужчина кричит от ужаса. Второй отступает от товарища, сообразив, что на того направлен очередной удар монстра.

    Сама того не понимая, Зина кричит: — Нет! Не надо... Прекрати!

    Но всё тщетно. Ускорившись на последних метрах, огромный зверь пулей выстреливает из-под земли, и голова человека лопается спелой тыквой под ударом страшных лап. Обезглавленное тело валится в снег, а крот с грохотом плюхается на живот и, резво развернувшись, закапывается на ходу, расшвыривая по сторонам комья земли и ледяное крошево.

    Зина не может смотреть на эти жестокие и бессмысленные убийства. Она хочет отвернуться, но что-то мешает. Обветренные глаза начинают слезиться. Не получается даже моргнуть. Внезапная догадка заставляет Зину вздрогнуть: «Он хочет, чтобы я видела, как он их убивает!»

    Оставшийся мужчина убегает по тропинке вглубь парка. Его расстёгнутая куртка развевается словно короткий плащ. Шапку он уже потерял. Чудовище уже исчезло под землёй, и выдаёт себя удлиняющейся дорожкой из поднявшегося домиком асфальта. С глухим стоном тропинка разламывается под его напором.

    «Как оно видит?» — внезапно спрашивает себя Зина. «Как оно знает, куда ему копать?» И она уже знает ответ. Что-то из глубин её памяти услужливо напоминает: «Ты его глаза... Он твой меч.» Эта простая истина шепчет ей на ухо: «Это ты их убиваешь... Ты!»

    — Стой! — слабым голосом выкрикивает она на ветер: — Не трогай его! Ко мне!

    Убегающая фигура всё дальше. Зина закрывает лицо ладонями, в надежде, что эта машина уничтожения ослепнет, отступится. И — о чудо! — приходит тишина. Не больше треска ломающегося асфальта. Зверь остановлен. Тот человек спасён. Не в силах поверить этой маленькой победе, Зина садится и подворачивает под себя ноги, не отрывая рук от лица. Слыша собственное прерывистое дыхание, она надеется, что пока у неё закрыты глаза, крот не сможет её найти. Как какой-нибудь заколдованный тролль в сказке, обманутый находчивой девочкой. «Я спряталась,» — убеждает себя Зина: «А когда я открою глаза, чудовища не будет... И я пойду домой.»

    Медленно она убирает ладони, промаргивается, привыкая к резкому белому полудню. В том направлении, куда бежал последний из её обидчиков, метрах в шестидесяти от неё в снегу валяется что-то чёрное и красное. Словно клякса черничным вареньем на белом листе. Руки Зины безжизненно падают на колени.

    — Оно догнало его, — обречённо понимает девушка: — Я не смогла помешать. Всё бесполезно...

    Словно в подтверждение её словам снег неподалёку оживает, вздыбливается. Как подводная лодка, взрезающая рубкой волну, нечто движется к девушке, и Зина плачет. Слёзы скатываются по испачканному кровью лицу. Грудь сотрясается от рвущихся наружу рыданий. Она вспомнила. В самый последний момент оковы забвения распались, и воспоминания, как полноводная река, хлынули в образовавшуюся брешь. Зина вспомнила всё — их встречу в лесу, долгие на пшеничных полях, танцы в лунном свете и странные сны... и вынужденное расставание, и как она умирала от тоски в больничной палате — долго, мучительно... а потом пришло спасительное забвение.

    Всё вернулось.

    «Я готова, слышишь?» — мысленно обращается она к кроту: «Я любила тебя, как никого на свете. Больше родителей. Больше жизни. Но я бросила тебя одного. И я готова искупить твои страдания. Все эти годы...»

    Согнувшись от плача, Зина опускает голову и ждёт своей участи. Её бывший питомец всё ближе, всё быстрее. В последний момент она поднимает голову. Мокрые от слёз глаза полны мучения. Она улыбается и протягивает руки навстречу своему убийце...

    — И всё-таки, — не унимается Воронов.

    Им принесли кофе и сменили пепельницу. Закончив с едой, Колян потягивает сладкий «мокко».

    — Что такого крот может сделать с человеком? — старший следователь хмыкает: — Выползти из земли и перегрызть пополам?

    Колян поднимает со стола фотографию мёртвого Стаса: — Твой Док нашёл следы зубов?

    — Док считает крота посланцем Сатаны, — Воронов вспоминает разговор в прозекторской: — Нет, он сказал, что парня порвало ударом на большой скорости... И всё же я не верю, что ваш крот способен на такое.

    — Доку лучше вообще не вмешиваться, а молчать в тряпочку. Припугни его, ладно? — требует Николай Григорьевич и уточняет: — А то за него возьмутся всерьёз.

    — Твои люди? — настораживается Андрей.

    Школьный товарищ отрицательно мотает головой: — Не мои... Я тебя попозже посвящу... В текущую расстановку сил.

    — Хорошо, — успокаивается Воронов: — Я с ним поговорю. Скажи мне лучше, какой длины эти ваши сталисы в среднем?

    — Ну... — Колян сосредоточенно хмурится: — Взрослые под два метра. Это самцы. Самки поменьше.

    — Это значит... — Андрей берёт в руки «кайзер» и увлечённо водит стилом: — Самцы весят двести восемьдесят килограмм?

    Удивлённый Колян кивает: — Четверть тонны... Откуда ты это узнал?

    Андрей победно улыбается: — Смотри. Обычный крот где-то пятнадцать сантиметров длиной и весит сто двадцать грамм. Масса пропорциональна размеру в кубе. Сталис больше крота в тринадцать раз. Значит, он тяжелее его в тринадцать в кубе раз. Логично?

    — Ну да, — нерешительно соглашается Колян: — А зачем тебе это?

    — А затем, что скорость не масса, — убеждённо отвечает Андрей: — Скорость пропорциональна размеру. Сталис всего лишь в тринадцать раз быстрее обычного крота. Это значит, что он дожден бегать по готовым ходам со скоростью... — старший следователь сверяется с коммуникатором: — Двадцать километров в час. И рыть новые тоннели со скоростью семьдесят метров в час...

    Воронов качает головой, внимательно следя за реакцией товарища: — Это впечатляет, кореш, но максимум, что он может — это вылезти и задавить человека тушей.

    Лицо Коляна медленно расплывается в улыбке. Он поднимает руку к голове и крутит пальцами у уха, словно изображая крутящиеся в голове шестерни: — Значит, ты думаешь, что сталисы — это просто увеличенные кроты?

    — Разве нет? — старший следователь поднимает брови.

    — Очнись, — Николай Григорьевич подаётся вперёд и накрывает экран «кайзера» сухощавой ладонью: — Я говорил тебе. Телепатия. Ухватываешь мысль? Между кротом и человеком создаётся непрерывная связь. На всю жизнь. Крот видит глазами поводыря, понимает мысленные команды. Он даже способен самостоятельно принимать решения в экстренных ситуациях, когда понимает, что поводырь в смертельной опасности или потерял контроль над собой.

    — Причём тут это. Я тебе толкую про... — пытается возражать Воронов, но собеседник его обрывает: — Андрей, в этих зверей напиханы такие технологии, которые никому и не снились. Экстрасенсорика — это ещё не всё. Уж не знаю, откуда они на самом деле взялись, но одно знаю точно. Вопреки всяким там законам природы сталисы копают грунт со скоростью тридцать километров в час, а наружу они выпрыгивают на всех ста восьмидесяти. Они созданы для этого. Это не просто здоровенные кроты... Это оружие.

    Закончив свой монолог, Колян тяжело дышит. Достав из нагрудного кармана платок он обмакивает лоб.

    Воронов сидит, как оплёванный. «Вот и умничай после этого,» — думает он недовольно: «Всё равно дураком выставят.»

    Убрав «кайзер», он смотрит на однокашника. Тот довольно поглаживает сытый живот.

    — Колян, — Воронов оживляется. словно его посетила новая идея: — А вот эта телепатическая пожизненная связь... Что будет если крота и поводыря разлучить?

    Николай Григорьевич собирается с мыслями, почёсывая подбородок: — Если разлучить... Вообще, по инструкции ведущий и ведомый не должны быть дальше двухсот метров друг от друга. На этом расстоянии связь слабеет. У крота и человека начинается беспокойство. Тоска. Эта связь... она очень эмоциональная. Ну знаешь, как у собачников со своими собаками. Только в сотню раз сильнее.

    — Прямо так в сотню? — с сомнение переспрашивает Андрей.

    Колян сопит: — Не веришь? Как хочешь. Только вот тебе факты. Если убить поводыря, крот сгорает в течении недели — не ест, не пьёт, просто лежит в норе.

    — Трогательно, плакать хочется, — вставляет следователь.

    — Но перед этим, — Николай Григорьевич немного повышает голос: — Крот всеми силами старается уничтожить тех, кто убил его хозяина. В боевом бешенстве он может выкосить людей десятками. Кстати, хорошо вооружённых солдат...

    Вернувшись к спокойному тону, школьный товарищ продолжает: — Если же убить крота, то человек чаще всего сходит с ума от горя. Или кончает жизнь самоубийством. Такие случаи были...

    — Хорошо, допустим, — качает головой Воронов: — Ну а если никого не убивать, а просто развести крота и человека на сотни километров. Что будет с ними тогда?

    — Почему ты спрашиваешь? — Колян настораживается. Его взгляд падает на фотографию на столе: — Эта девочка?

    — Да, — Воронов коротко кивает: — Её увезли родители. А крот остался там. Прошло семь лет... И крот появился. Зачем ему это?

    Колян ошарашено прижимает руку ко рту. — Вот он как, — бурчит он: — А я то думал...

    — Ты думал, что девочка управляет кротом? — прищуривается Андрей: — Я в этом совсем не уверен...

    Колян берёт со стола фотографию Зины. Рассматривает худенькое бледно лицо, обрамлённое копной рыжих прямых волос, постриженных на уровне плеч.

    — Он ищет её... Если ещё не нашёл.

    — Зачем? — настаивает Андрей.

    После короткого молчания, Колян заговаривает: — Я могу только предполагать... Он знал, что она жива. Он искал её всё это время...

    — Он хочет воссоединиться с поводырём?

    — Возможно... Но он столько времени был без присмотра, — Колян скребёт щёку: — Крот может чувствовать себя брошенным, преданным человеком. Он может жаждать мести и... окончательного освобождения. В конце концов, он мог спятить от тоски за это время.

    — Он убьёт её? — спрашивает Воронов, понимая что вопрос — чисто риторический.

    — Не исключено... — разводит руками Николай Григорьевич: — Душа крота потёмки...

    «Я не боюсь...» — эта мысль она держит перед собой как щит. Что ещё у неё есть? Чем она может прикрыть своё нагое тело перед этим ожившим возмездием? «Я не держу на тебя зла...» — Зина смотрит на приближающийся бугор вздымающегося грунта: «Я сама убила Стаса. Своими словами. Своим взглядом. Я оставила тебя ... Забыла... Убей меня, если это что-то поправит...»

    Лютый зимний ветер растрепал ей все волосы, высушил слёзы. Ветер поднимает снежную мякоть и швыряет в лицо. Маленькая девочка на белоснежном поле протягивает руки навстречу судьбе. Она не знает, может ли раскаянье искупить вину, может ли смерть поставить точку в этой затянувшейся трагедии её жизни, или же слабая плоть остановит занесённый над ней меч?

    Земля лопается у её коленей, выпуская чудовище, и Зина раскрывает объятья. «Я люблю тебя, кротик!» — та далёкая, давно забытая девочка говорит за неё. Словно вернувшись на семь лет назад, она улыбается, не понимая, что этот зверь — уже не тот кротёнок, которого она знала, и что через мгновение его мощные передние лапы могут разорвать её на части.

    Нет. В ней нет страха. Только любовь и раскаянье... И радость о того, что прямо здесь и сейчас всё наконец-то разрешится...

    Когда земля разверзается, Зина всё-таки зажмуривается. Непроизвольно защищая глаза от комьев земли и кусков асфальта. Живот напрягается. Дыхание замирает. Что-то тёплое и влажное тыкается ей в подбородок. Тяжесть наваливается на ноги. Она чувствует, как шумно дышит крот. Прямо у лица. Что-то липкое и шершавое проводит её по шее. Ещё раз и ещё. Зина изумлённо открывает глаза и видит прямо перед собой кротовью морду. Розовый нос, напоминающий свиной пятачок, шмыгает и булькает. Кротовий язык вылизывает ей щёки. Зверь елозит, охлопывая её по бокам своими лапами-лопатами. Чёрные глаза, которые, как и нос, обросли белыми жёсткими волосами, щурятся от удовольствия.

    Понимая, что крот ластится к ней, Зина обнимает его за толстенную шею и гладит жёсткий мех. Она вжимается крепче, вдыхая забытый мускусный запах, ставший теперь сильнее. Она шепчет, не понимая сама того, что говорит... Она просит крота простить её, расспрашивает, как ему жилось. Питомец отвечает — не словами — образами. Перед её мысленным взором проходят бесконечные тоннели, ночные пейзажи — размытые и бесцветные, когда крот выбирался на поверхность, чтобы свериться со звёздным небом, дикие звери, ставшие его добычей, и банки — сотни, тысячи банок с вареньем, огурцами, помидорами... От возбуждения крот крутит головой — так многим хочется поделиться с хозяйкой, она будет им гордиться, ведь он смог её найти, не сдался, не изменил предназначению...

    Голова кружится от счастья или от нахлынувшей информации — девушка, наполовину придавленная кротом, пытается его успокоить. В мыслях полный кавардак. Крот размышлял все эти годы — Зина не перестаёт удивляться произошедшим в нём изменениям — и сейчас он как бы показывает ей — смотри, хозяйка, я тут, а ты вот тут, а они здесь. В их общем воображении на белоснежном поле разворачиваются настоящие баталии. Фигурки падают под ударами, суетятся, но без толку — вот крот проходит под очередной жертвой, и развернувшись выпрыгивает — враг повержен. Завершая прыжок, крот проламывает почву и попадает в собственный же туннель. Другие фигурки размахивают какими-то палками — оружие? — но уже поздно, зверь роет туннель под новой жертвой... Зина не разбирается в этом. Что это? Тактика? Стратегия? Зачем ему этот ужас? Неужели ему нравится убивать людей?

    Девушка шепчет кроту в ухо, скрытое лоснящейся чёрной шерстью: — Мы не будем никого убивать, кротик. Я не хочу больше смертей... Пожалуйста. Я прошу тебя...

    Последние события стоят у неё перед глазами. Обезображенные тела совсем рядом — дымятся на морозе, источая тошнотворный запах внутренностей и крови. «Ты защищал меня, я знаю,» — Зина смотрит в чёрные глаза без белков: «Но если можно не убивать, не убивай, я прошу тебя. Я требую, если ты хочешь, чтобы мы были вместе.» Зина закрывает лицо ладонями, лишь бы не видеть трупов, не чувствовать запахов смерти. «Господи, за что мне такое?» Крот, словно осознав свою вину, закрывает морду лапами и искоса посматривает на девушку правым глазом. Он не понимает, как так можно — щадить тех, кто покушается на самое дорогое для него существо, хозяйку.

    Для него это логическая игра — вроде шашек, где за один ход нужно «съесть» как можно больше фигурок противника и остаться в выгодной позиции. В то же время это и охота, где есть засады и преследования, азарт, возможность проявить себя, заслужить похвалу хозяйки. Но самое главное — это призвание, инстинкт, заложенный от рождения — защищать хозяйку, убивать врагов. Всё просто. Захватывающе, здорово, радостно! Всё ещё находясь в боевом возбуждении, крот елозит от нетерпения — когда же следующая схватка? И тут же вспоминает — никого не убивать. Приказ. Озадаченный этой необычной командой зверь размышляет — чтобы это могло значить? Довольна ли им хозяйка? Разве он плохо сработал? Разве он не в праве собой гордиться?.. Но ответов нет... Он подождёт. Подождёт и всё поймёт. Всё будет хорошо, ведь теперь он и хозяйка вместе. Питомец постепенно успокаивается. Яркий свет режет глаз, и крот зажмуривается, позволяя хозяйке смотреть за них обоих...

    Они остаются так ещё несколько минут, не в силах разорвать объятья. Когда наконец Зина отпускает мохнатую шею и встаёт — она чувствует — что-то в ней изменилось, как если бы до этого в ней были отсутствующие детали, а теперь — всё на месте. Боль потери и страх за свою жизнь, преследовавшие её последние дни, постепенно тают. Страница перевёрнута, в прошлое нет возврата. Девушка вздыхает свободнее и, прищурившись, осматривается, словно очнувшись от долгого сна. Парк безлюден. Снегопад утих, среди туч показалось солнце. Его тёплый жёлтый свет преобразил всё вокруг — чёрные деревья, так пугавшие её при входе в парк, искрятся покрытыми снегом ветвями, тёмно-синий наст отсвечивает алым и золотым. Ветра нет... Тишина. И только если опустить глаза картина меняется.

    Зина вспоминает фильмы про войну. Кротовины напоминают воронки от снарядов. Комья земли, разорванные тела, подмёрзшие лужи крови — будто она оказалась на поле боя, после налёта бомбардировщиков... Нереальная, пугающая картина. Зина осматривает себя — грязь и кровь пропитали одежду. Брезгливо морщась, Зина отходит в сторонку — на чистое место — и, зачерпнув колючую ледяную крошку, остервенело трёт щёки, пока лицо не немеет, а озябшие руки не перестают слушаться. Ей кажется, будто эти густые липкие капли въелись ей прямо под кожу и теперь первый встречный сможет уличить в ней убийцу. Скинув шубку, девушка оттирает её пригоршней снега, и тот грязно-алой кашицей струится между пальцев...

    Крот, до этого наблюдавший за ней, высунувшись по грудь из норы, выбирается полностью. Его массивное тело, такое медленное и неуклюжее на поверхности лоснится на солнце. Кажется, грязь и кровь к нему не липнут. Деловито добравшись до первого трупа, он вцепляется в него зубами и тащит в нору — по частям. Зина зажмуривается и, отвернувшись, больше не смотрит в ту сторону. Подступает тошнота. Когда девушка заканчивает оттирать брючки, то бросает взгляд на место побоища. Двух тел больше нет. Кротовины засыпаны и утрамбованы, словно катком — крот оставил только один вход, через который и скрылся с поверхности. Зина понимает, что эту часть уборки ей придётся сделать самой. Устало подойдя к норе, она с методичным упорством начинает сталкивать грунт в тёмный провал. С глухим стуком комья исчезают в темноте...

    — Да, задерживаюсь, — Колян прижимает Нокию 3310 так крепко, что сдвинутая щека закрывает глаз. «Рабочая трубка,» — догадывается Воронов, значит, звонят с работы. Для частных разговоров у Николая Григорьевича труба посерьёзнее — Верту. Откуда у полковника ФСБ деньги на все эти понты, старший следователь может только догадываться. Военные и милиционеры — люди бережливые и прагматичные. Дом загородный построить, машинку обновить, детей в престижные учебные заведения определить — это святое, но без внешнего лоска, без показного достатка. Андрей не расспрашивал школьного товарища «откуда дровишки». Потому как ответ очевиден — «из леса, вестимо». Однажды Колян по пьяни проговорился, что его работа — «помогать хорошим людям, а хорошие люди в долгу не останутся». Наводить справки по своим каналам Воронов не решился — такие подвижки обычно не остаются незамеченными, а терять друга не хотелось.

    — У меня важная встреча, — говорит Николай Григорьевич строже: — Перенесите на завтра... Нет. Часа через два, не раньше. Всё.

    Сложив телефон, Колян убирает его в портфель: — Меня хватились...

    — Долго сидим, — соглашается Воронов: — Честно говоря, задница устала. Пройтись бы.

    — Может, партеечку в бильярд? — предлагает Колян, кивая себе под ноги: — Тут на первом этаже есть и американка, и русский.

    Старший следователь задумчиво трёт глаза: — Сытно поели, попили. Как-то шары гонять не тянет. Меня честно говоря, сейчас и на дартс-то не хватит. Тут парк недалеко...

    — Тот самый? — глаза Коляна заинтересованно вспыхивают.

    — А?.. Боже упаси! — отмахивается Воронов: — Что, в городе больше парков нету?

    — Я-то думал, ты меня по местам поведёшь. На машине сейчас?

    — Не-а. На общественном катаюсь. Когда не к спеху — пешочком, — Воронов улыбается: — Не хочу форму терять.

    — Не в форме дело, Дрюш, — Николай Григорьевич хмурится: — С моей занятостью без машины вообще никак. Я как понимаю, у тебя сплошные разъезды должны быть?

    Воронов беззаботно улыбается, складывая руки на животе: — Отнюдь. Раньше да. Теперь же у нас молодым дорога. У меня этих молодых — девять человек, не считая стажёров от института. Вот их, родимых, и гоняю.

    — А сам бумажками шуршишь с утра до ночи?

    — Прогресс не стоит на месте, — качает головой старший следователь: — Это по молодости бывало как засядешь в конце месяца за печатную машинку в конце месяца, так и стучишь несколько ночей под ряд — только бы успеть прокурору дела сдать.

    — А сейчас?

    — А сейчас Микрософт Офис, Консультант Плюс, Гарант, — Воронов показывает взглядом на «кайзер», пристроившийся рядом с золотой коробочкой «Трэжерэ»: — У меня все следаки и прокуроры в аське. Есть даже электронный документооборот по всем делам.

    — Шифрованный? — ехидно интересуется Николай Григорьевич.

    — А то. Трайпл Дэс.

    — Старьё, — хмыкает Колян: — Мы давно на АЕС перешли.

    — Тем не менее, — пожимает плечами Воронов: — Обезьяньего труда всё меньше и меньше. По крайней мере у нас. Как там, в глухомани, я даже думать не хочу. Теперь есть куча времени отрабатывать следственные версии. Как Шерлок Холмс. Молодым нравится. У меня один даже скрипку купил. Говорит, думать помогает.

    Крякнув от удивления, Колян заливисто смеётся: — Уморил. Вот ведь затейник.

    Внезапно став предельно серьёзным, Воронов спрашивает: — Друг, ты мне лучше вот что скажи. Крот врезается в человека на скорости... Ты говорил сто восемьдесят в час. Допустим, я понимаю, почему человек всмятку. Но он ведь не железный — твой этот крот. Его разве не контузит от такого удара?

    — Откуда такой интерес? — Колян тоже серьёзнеет.

    — Да так. Мне по любому с этой девочкой общаться, — Воронов кивает на фотографию: — А мне как раз по штату положен жёсткий броник скрытого ношения... Вот я и подумал.

    — Ясно. Под смертью ходишь, — Колян задумывается: — Ты кротов обычных видел?

    — Ну?

    — Они могут вот так передние лапы сложить, — Николай Григорьевич поднимает руки над головой, складывая их над головой ладонями наружу, словно пловец брассом в начале гребка: — Понимаешь?

    — Угу. Как если бы «рыбкой» прыгать?

    — Точно, — школьный товарищ опускает руки и поправляет пиджак: — На лапах у них здоровенные ороговевшие когти. Вот этим природным копьём сталис и пробивает жертву.

    — А потом он делает вот так! — снова сложив над головой руки, Колян резко их разводит: — И человека рвёт в клочки. Перед ударом об землю крот снова складывает лапы в копьё и пробивает землю, уходя от автоматного огня.

    — Пробивает? — Воронов поднимает бровь: — Она же твёрдая.

    — Если крот правильно обучен, то он проваливается в заранее заготовленный тоннель. Это называется «стежок».

    — Как у зайцев?

    — Ну... Почти, — похоже, что Николая Григорьевича смущает эта странная аналогия.

    — А если человек в бронежилете? — задав вопрос, Воронов замирает. Верна ли окажется его задумка?

    — Если оператор сталиса не в курсе, что цель защищена бронёй, то это всё равно, что тебя собьёт мотоцикл. — Колян грустно улыбается: — Броник цел, а сам ты всмятку. Крот, естественно, в свой тоннель не провалится, и у окружающих появится возможность в него пострелять, пока он не закопается снова. Такое было пару раз... А если поводырь в курсе насчёт брони, то крот просто возьмёт выше или ниже — голова или ноги. Оба раза смертельно. Ничего не поделаешь.

    В завершение Николай Григорьевич пожимает плечами, как бы извиняясь, что сталисы — столь совершенное оружие.

    — Хорошо, допустим, — с едва заметным расстройством отвечает старший следователь: — А те случаи, когда крот промазал... мимо тоннеля. В него стреляли и убили?

    — Убили, — Колян отвечает медленно, выбирая слова: — Один раз. Но не сразу насмерть. Сталис успел загрызть ещё двоих, а потом издох.

    — Его сильно ранили?

    — Извели два рожка, — отвечает Колян и, выдержав паузу, чтобы сказанное дошло до собеседника, поясняет: — Из кротовьих шкурок шьют перчатки. Они очень прочные. Шкура сталиса — полтора сантиметра. А под ней — на три пальца сала. А по салом — стальные мускулы... Ну в смысле крепкие они. Ничего металлического в сталисе нет... Автомат берёт его только в упор. Если конечно не бронебойными.

    — Дела... — старший следователь бледен и печален: — Я-то думал его своими силами завалить.

    Колян начинает хихикать. Тихо и противно, с хитрым прищуром поглядывая на Воронова.

    — Без шансов?

    Колян кивает: — Даже я не рискнул бы. Со своими знаниями и ресурсами.

    — Что же делать? — вопрос звучит, как чисто риторический. Воронов вспоминает, что в школе читал книжку с подобным названием...Чернышевский, вроде... Или Достоевский. Тьфу, склероз.

    — А вот над этим, — Колян выпрямляется и как-то важно раздувает щёки: — Нам нужно крепко подумать. Потому как ситуация складывается непростая.

    — Мне бы от Сергеича отбрехаться, — жалуется Воронов: — От меня первым делом требуют следственные версии.

    — И в чём проблема? — спокойно, как ни в чём не бывало интересуется школьный друг.

    Воронов приходит в восторг. Он начинает осторожно: — А знаешь ли ты, какое самое первое требование, предъявляемое к следственной версии?

    — Ну... Правдоподобность? — пробует угадать собеседник.

    — Следственная версия должна иметь научный характер. В первую очередь, — старший следователь загибает пальцы: — Никаких привидений, снежных людей, инопланетян... Никаких фантастических чудовищ, вроде гигантских кротов-убийц.

    — Ну да... Точно, — озадаченно соглашается Колян: — Про кротов писать нельзя. И особенно — про сталисов. Это гостайна.

    — Вот-вот... Шеф меня скоро драть начнёт. Его же тоже по голове никто не гладит. Неделя прошла — а версий до сих пор нет. Как и следственных мероприятий.

    — Ты за ней слежку не поставил? — удивляется Колян.

    — За девочкой? С какого перепугу? — оправдывается Андрей: — Про сталисов я считай два часа назад узнал...

    — Это надо исправить... — кивает Николай Григорьевич: — Придумай какой-нибудь повод...

    — Сделаем... Мне нужна твоя помощь.

    — По какому вопросу?

    — Узнай, кто стоит за спиной Сергеича. Если есть возможность дать им отбой, то лучше сделать это прямо сейчас, пока дело не передали в отдел по особо важным делам или не собрали чрезвычайную комиссию. Тогда я уже ничем не смогу тебе помочь.

    Колян качает головой: — А ты был бы рад, если бы дело отдали другому... Ведь так?

    Воронов выдерживает его острый испытующий взгляд: — Так. Но прежде меня вусмерть укатает Сергеич. Только неделя прошла, а на меня уже давление такое, будто двухмесячный срок подходит к концу и завтра дело в суд отдавать.

    — Большие ставки... — Николай Григорьевич тянется к сигаретам, но передумывает: — Похоже, кто-то из клуба уже в курсе. Не хотелось бы так думать... Надо поторапливаться, Андрей. Иначе скоро станет очень тесно. А наша жизнь не будет стоить и гроша.

    — Из клуба? — переспрашивает удивлённый Воронов: — Что за клуб?

    — А вот это... государственная тайна номер два, — отвечает Николай Григорьевич: — И я даже не знаю, стоит ли тебе её знать.

    — Ты расскажи... А там посмотрим, — предлагает Воронов.

    В этот момент лежащий на столе коммуникатор начинает медленно ползти к краю, громко гудя и подрагивая. Вздрогнув от неожиданности, старший следователь вспоминает, что выключил звук перед встречей. Прижав коммуникатор к уху, он «снимает трубку»: — Старший следователь Воронов слушает.

    Колян с интересом наблюдает, как меняется лицо собеседника — как оно вытягивается, как сходит с лица краска, как расширяются глаза. По коротким вопросам Андрея он понимает, что случилось что-то недоброе... Наконец Воронов убирает слайдер от лица и произносит сиплым голосом:

    — В парке. Снова...

    — Труп? — уточняет Колян.

    — Пострадавший... В сознании... Уже даёт показания.

    — Живой? — почти выкрикивает Колян. Воронов молча кивает. Николай Григорьевич упирает голову руками.

    — Это трындец, — шепчет он едва слышно. — Апокалипсис...

    — Кха... — молодой парень в тёплом спортивном костюме надсадно кашляет, выпучив глаза.

    — Семьдесят шестой! — сипло хрипит ему фельдшер, одетый в белый халат поверх пуховика.

    «Спортсмен» непонимающе мотает головой. Говорить тут бессмысленно. «Газель» гремит, как детская погремушка, прыгая на неровном дорожном покрытии. Вцепившись в край носилок, он фактически сидит на корточках, так как сидение по левому борту — как раз над задним колесом — завалено медицинским оборудованием. Яркой змеёй свернулся трос, красные и жёлтые пластиковые ящики, старая фуфайка с прожжёнными рукавами... В жёлтом свете единственной лампочки салон скорой напоминает антураж приставочного ужастика, вроде «Сайлент хилл», пройденного в далёком детстве.

    — Семьдесят шестой бензин, — поясняет врач. Его мутный взгляд хронически невысыпающегося человека на мгновение яснеет, сосредоточившись на пачке «Примы». Вытащив папиросу, он закуривает.

    — Хуже уже не будет, — говорит он, и действительно — в салоне воняет выхлопными газами и душно несмотря на приоткрытое окно. Умывальник у правого борта служит ему пепельницей. Доктор сидит на металлическом кофре, по которому красной краской выведено «Наркотиков нет».

    Очередная выбоина заставляет желудок прижаться к диафрагме. «Газель» резко вздрагивает, звенят какие-то железки на устроенной у потолка полке.

    — Млять, — не выдерживает парень: — И как вы на таком барахле ездите?!

    Фельдшер трёт рукой небритую щёку. На вид ему лет пятьдесят, но не исключено, что он сильно моложе — если дать ему выспаться и привести себя в порядок.

    — Так и ездим, — говорит он с лёгким вызовом: — Другие станции уже на «Спринтеры» с «Фотонами» перешли, а мы...

    — В заднице? — подсказывает собеседник.

    Мужчина кивает, переводя взгляд на лежащего на носилках человека. Тот почти с головой закрыт термоодеялом из серебристого полиэтилена. Из-под одеяла видны его ноги, укутанные в окровавленный коленкор. Лицо пострадавшего, белее тетрадного листа, хранит следы страдания. Мужчина без сознания.

    — Выживет? — с сомнением в голосе спрашивает попутчик.

    — Не должон...

    — Как так не выживет? Он мне живой нужен!

    — Расклад такой, — фельдшер прищуривается: — Кровь из него почти вся вышла. Он на морозе валялся неизвестно сколько. И это не считая подозрения на черепно-мозговую...

    — Сделать что-то можешь? — не унимается «спортсмен».

    — Слышь, служивый, я чего-то имени твоего не запомнил...

    — Олег. Я не служивый. Я опер.

    — А я Михаил, — удерживая равновесие, доктор протягивает руку: — Можешь звать меня дядей Мишей.

    — Приятно познакомиться, — бурчит Олег.

    — Ты, Олег, не суетись. Всё, что мог я уже сделал. Теперь до стационара бы довести.

    Очередная колдобина чуть не скидывает молодого оперативника с сидения. Он вполголоса матерится. Несколько капель, сорвавшись с потолка, попадают ему за шиворот.

    — Увязался на свою голову, — дядя Миша сверяется с показаниями тонографа: — Будто подождать не могло.

    — Не может оно ждать, — сурово отвечает Олег: — А вдруг он очнётся, а потом окочурится? Вот я в перерыве его и расспрошу.

    — Совсем озверели, — фельдшер крестится на иконку, наклеенную на боковое окно: — Помереть человеку спокойно не дадут.

    — Он от такой тряски и духоты дуба врежет, — Олег наклоняется к пострадавшему, вглядываясь в худощавое остроносое лицо, окаймлённое неровными засаленными кудрями..

    — Доктор, у тебя нашатырь-то хоть есть?

    — Сознание теряешь?

    — Дядь Миша, хорош прикалываться! — милиционер снова прижимается к стенке салона, подвернув под себя ногу.

    Фельдшер лезет в холщёвую сумку у ног. «Наркотиков нет» — догадывается Олег, заметив на боку сумки какую-то надпись. Достав ампулу, дядя Миша привычно ломает её, зажав в край халата, и смачивает вату.

    — При такой кровопотере мозгу не хватает крови, — фельдшер кивает на ящики у сиденья: — Скрути фуфайку и подсунь ему вместе с ящиком под ноги.

    Когда ноги... точнее, то, что от них осталось, наконец подняты повыше, врач подносит ватку к носу лежащего без сознания человека. Оба мужчины поглядывают то на белое как мел лицо, то на показания прибора...

    — Без толку. Только лекарство переводим, — фельдшер убирает ватку, смотрит на часы. — Только бы пробок не было... Там гуди — не гуди.

    Огорчённый оперативник разглядывает лежащего перед ним мужчину, приподняв край серебристого целлофана он замечает, что правая рука сжата в кулак. Белые костяшки на фоне тёмно-синей кожи, густо поросшей чёрными волосами.

    — Что тут у нас? — крякнув, он наклоняется поближе и умело, по одному начинает разгибать пальцы.

    — Э?.. Мародёрствуем? — встревоженный фельдшер перекрикивает шум.

    — Ага... — увлёкшийся выкручиванием пальцев, милиционер наконец раскрывает кулак и изучает свою находку на свет — пучок голубых волос. Нагнувшись над носилками, Фельдшер рассматривает вьющийся локон.

    — Мальвина, — констатирует дядя Миша: — Девочка с голубыми волосами.

    — Что за девочка? — Олег настораживается: — Знаешь её?

    В это время прибор оживает — писк пробивается сквозь шум двигателя и громыхание плохо закреплённых железок.

    Человек на носилках, резко распахнув глаза, смотрит на склонившихся над ним людей и начинает орать — громко и истошно...

    Стр. 1 2 3 4 5