Тодосий
Посвящается моему дяде, погибшему во время войны.
Круговая порука рода. Вчера не сделал, сегодня не вспомнят. Сегодня не вспомнят и завтра сами не смогут сделать. Не из вредности, да не по слабости ума — просто будет некогда и незачем, а, может, и некому.
Стоит человек на сцене, он горд успехом — ведь получилось, свершилось, всего добился сам. Но кто посчитает опыт ошибок и неудач всех тех яростно стремившихся и не успевших, два шага не добежавших до этого самого счастья, прерванных войнами, революциями, скитаниями по просторам родной земли ли, чужбины? Имен их не сочтешь словами, они — это ты и твое место в мире. Каждый по капле много сотен лет собирал тебе на приданое драгоценности своих неумелых, неудавшихся жизней — вот, держи, это все, что у тебя есть! Не так уж много, но большего и не нужно.
Это только кажется, что время движется по прямой, но для людей оно замкнуто в круг. Вчера прошел мимо любви — к женщине, к жизни, к истине — она встретится сегодня, а не примешь — постучится завтра к твоим детям, внукам, правнукам, и не сразу, но постепенно, кто-то да сможет открыть ей двери...
* * *
Тодосий смотрит на нее и улыбается. Впервые с момента приезда сюда он действительно хочет улыбаться, а не кривить рот в усмешке, слушая по-деревенски незатейливые разговоры своих родственников. Нет, нет, он не презирает их, даже по-своему любит — и еще немного жалеет... или завидует — им ведь так немного надо. Одного Тодосий не может взять в толк, — как его угораздило родиться среди этих людей, он же здесь всюду чужой...
А с ней все по-другому. Они живут в соседних комнатах, и он часто подкарауливает ее, облокотившись на шершавую штукатурку стены, в руках — блокнот с новым, написанным за ночь стихотворением. Выходя, она непременно обернется, чтобы отыскать его дерзкий взгляд, и отрепетированное перед зеркалом кокетство отступит и уйдет в тень, оставив поле боя за робкой победительницей, первой любовью.
«Заговорит... убежит? Все же профессорская дочка...» — гадает Тодосий и медленно двигается навстречу раскрасневшейся смущенной девушке, сам такой же раскрасневшийся и смущенный. Ему ужасно не по себе... Дырявые ботинки безнадежно жмут, доставшиеся от дяди видавшие виды штаны висят мешком, а сколько раз латалась и перешивалась рубаха... Не так надо знакомиться, не так... Но, что поделаешь — он не желает ждать! Новые штаны Тодосий купит потом... когда прославится, а вот Тая... она может исчезнуть, раствориться, уехать в другой город, в конце концов. Он же не гонится за долгой и счастливой жизнью, ему достаточно просто мига, а после — хоть пожар, хоть потоп.
Они подружились легко и быстро, да и в чем могло быть препятствие? Хаос войн и революций изодрал в клочья приличия и обычаи, выставив человеческие натуры на всеобщее обозрение — так что одним не нашлось, чем прикрыться, ну а другим не нашлось, что скрывать. Время больших потерь и больших возможностей... Но Тодосий не складывал и не вычитал своих шансов — он пошел за Таей просто потому, что хотел этого, особо не задумываясь, куда приведет дорога.
Кто-то обустраивался в разрушенном революцией мире, кто-то бредил морем, кто-то идеями коммунизма, а Тодосий был одержим писательством. Эта его склонность произросла сама собой на неблагодатной почве деревенского быта — в нищей семье появился мальчик, умеющий складно писать и мыслить, рвущийся в школу, как его сверстники рвались в детские игры, научившийся мечтать к тому времени, как другие смирились с безысходностью. Тодосий подрастал, жадно глотая все те книги, что смог отыскать в бывшей церковной библиотеке. Не имея мудрости ученой, но имея мудрость житейскую, родители не стали чинить сыну препятствий. Стоило юноше немного окрепнуть для самостоятельной жизни — они его благословили, и отправили учиться в город. Так Тодосий и оказался в коммунальной комнате своего дяди, по соседству с профессорской семьей, по соседству с Таисией.
* * *
Откровенно скучая в школе журналистики, Тодосий оживал рядом с Таей, взахлеб перессказывая ей все новые и новые истории вымышленных героев, искренне веря, что сам однажды станет таким. Тая ему не перечила — внимательно слушала, кивала и соглашалась... А как было не согласиться, если нашелся человек из ее снов, протянувший ниточку от фантазий к реальности...
В этом солнечном, пропахшем морем городе было трудно не думать о любви, не верить в счастье и не мечтать о славе... Тодосий не хотел признания на века, ему достаточно и мига... а там — хоть пожар, хоть потоп. Что именно произойдет в этот миг — юношу не волновало. Он был не такой как все, и это стоило ему немалых сил. Когда люди вокруг спокойно работали, женились и растили детей, строптивая натура выворачивала его наизнанку и толкала прочь от всего привычного, заставляя искать, ошибаться, падать, вставать, снова искать, и стремиться, всю жизнь стремиться к тому, чего не было, и, возможно, не будет... Он не знал, считать это благословением или наказанием, Тодосий уверился только в одном — он выбьет из этого мира признание! Признание, что все его усилия не прошли даром, признание, что он не пасынок, а сын, и что он действительно нужен...
Но мир не спешил покоряться дерзкому мальчишке — он дурманил его голову сладкими ароматами весны, бросал в глаза пыль нагретых солнцем улиц, заставлял карабкаться в окна Таи с зажатой в зубах веткой сирени, напускал бессонницу, путал мысли. Юноша нервничал, он не находил себе места, он был влюблен.
Однажды Тодосию пришлось защищать Таю от хулиганов, и неизвестно, как бы закончилась драка, не подоспей на помощь еще несколько прохожих. После, изрядно поколоченный, но все же одержавший верх, он жадно ловил восхищенные взгляды девушки, и закрывал глаза от удовольствия, когда Тая, прикасалась к его лицу, накладывая очередной компресс на проступавшие синяки. «Вот оно как, оказывается, зарабатывать миг счастья» — размышлял Тодосий, разомлевший от ушибов и заботы Таи. Юноша не сожалел — он удивлялся.
Летние вечера сменялись один другим — теплые, ласковые, предательски безмятежные — в самую пору радоваться да жить, вот только как? Чем больше Тая с Тодосием тянулись друг к другу, тем труднее им было оставаться наедине. Тот вечер получился особенно грустным — юноша и девушка не могли найти слов, и, мучаясь неродившимся пониманием, они лишь крепко сжимали руки, надеясь, что пройдет, отпустит, станет легче. Но легче не стало, а на следующий день эхом пронеслось по городу слово «война».
Они стоят на площади, лицом друг другу — так что Тае заметны строчки стежков на новой, сшитой ее руками рубахе Тодосия. Она не смотрит ему в глаза — зачем? Теперь она знает, что там... она чувствует всего его, полностью, и этого чувства должно ей хватить надолго, может, на всю жизнь... Вокруг мелькают люди, кто-то плачет, кто-то кричит, кто-то надрывно смеется, а они молча стоят лицом друг другу — против всякой данности надеясь сохранить, спасти, уберечь.
Сначала не верилось, а потом пришел страх. К войне нельзя привыкнуть, в ней можно только выжить... или погибнуть, так и не смирившись. Тодосию тоже было страшно, но он знал, как сражаться — раньше юноша вел бои с безликой силой обстоятельств, а теперь у врага появилось человеческое лицо. Что ж, так даже проще...
«Так даже проще» — думал Тодос каждый раз перед боем, и огонек его папиросы беспокойно подрагивал в темноте — «Вот он, мой миг... а после...» Когда Тая держала в руках последнее письмо Тодосия, в котором непогода размыла все слова, его автора уже не было в живых. А днем раньше в беспощадных кострах страха перед новой бедой догорел последний блокнот со стихами юноши.
* * *
Эта история мне была рассказана позже, гораздо позже, чем я научилась добывать из слов мысли и чувства. И не случись того разговора вовсе, я вряд ли бы стала относиться к своему такому занятию с меньшим, или напротив — большим рвением... Вот только теперь, делая каждый последующий шаг, я знаю, что иду по дороге, где уже когда-то легко ступал окрыленный мечтой, непокорный обыденности юноша Тодосий, так мало и так ярко проживший среди людей. И я верю — придет день, когда обугленные листики Тодосиевых сочинений, давным-давно исчезнувшие в прожорливой пасти войны, снова будут придуманы и написаны. Помните? Время иногда замыкается в круг...